petrpavelhram (petrpavelhram) wrote,
petrpavelhram
petrpavelhram

Category:

Вольные каменщики у гроба Поэта

Автор: Сергей Фомин, Звенигород

Честь дворянина, ревность, заговор, желание ухода, освобождения, – обычно эти причины упоминают в связи с гибелью Пушкина. Так это и было, но лишь отчасти. Всё свершилось Промыслом Божиим и свободной волей русского гения. Но при этом было немало обстоятельств, способствовавших именно такому развитию событий. Наш рассказ будет о вольных каменщиках, в январские дни 1837 г. оказавшихся у гроба поэта. О долге Власти перед Художником мы знаем хорошо, может быть, даже слишком. Однако есть и обратная зависимость, вытекающая хотя бы из обыкновенной логики; но задумываться о ней, а тем более писать, считается и до сих пор делом едва ли не крамольным. Поразмышлять обо всем этом позволяет и предлагаемый эпизод из жизни Пушкина. С предыдущей тесно связана и еще одна тема (насколько я знаю, вообще никем не поднимаемая, но весьма актуальная сегодня): использование Гения, народного символа (часто против воли последнего) противниками существующей Власти в личных интересах, с пользой для собственного разрушительного дела. Причем, далеко не всегда эти люди подлинно ценят то, что вполне цинично используют. Вступить им в игру всякий раз позволяет наличие малейшего разлада/зазора между Художником и Властью. (Это, между прочим, хорошо понимали такие опытные политики, какими, несомненно, были Сталин и Гитлер. Достаточно вспомнить создание ими творческих союзов и личное неформальное их общение с наиболее крупными деятелями культуры, которым в условиях довольно строгого строя сходило с рук многое…) Всё это темы вечные, важные, но, следует признать, все же не самые жгучие на сегодняшний день. Таковой, кажется, становится иная, также затронутая в предлагаемом материале тема: Власть и Народ.

Причем, Народ, справедливые вроде бы национальные чувства которого пробуждаются. Однако никакая Власть не может дать своему Народу шалить по собственному его разумению. И в этом смысле Власть всегда милосерднее воли Народа, воплощенной в Толпе. Это-то милосердие порождает сильное недовольство последней, сопровождаемое глухим угрожающим ропотом. (Власти непременно, не затягивая, нужно сбросить с себя этот груз «вины», ни единым движением, при этом, не подтверждая, что она исполняет чье-либо требование.) И еще один важный аспект. Долг Власти перед страной за ее спокойствие/стабильность перевешивает, хотя и важный, но всё же, по сравнению с названным, главным, частный долг ее перед Художником и даже Народом. Антиномия здесь кажущаяся, ибо не о прозрениях Гения или коренных интересах Народа, а о человеческих немощах первого и о не всегда сходу  объяснимых капризах второго здесь речь. Однако тут ее (Власти) и уязвимое место, которое, при определенном стечении обстоятельств, могут с пользой для себя использовать те, кто хочет свалить ее и завладеть ею сами. Если трюк удастся, то разгул, дарованный демагогами в награду Толпе, они всегда все же вынуждены бывают вскоре прекратить; причем для успеха дела, как правило, крайне жестокими мерами. Иначе, какая уж там власть! Уцелевшим же немногим бунтарям и их кровным или идейным потомкам остается лишь с ностальгией вспоминать о золотом времечке, о том, как вольно погуляли они… Впрочем, это, похоже, уже другая история. Честь дворянина и первого поэта России, ревность, заговор, желание ухода, освобождения, – обычно эти причины – чаще других – упоминают в связи с гибелью Пушкина. Так это и было, но лишь отчасти. Всё свершилось Промыслом Божиим и свободной волей русского гения. Но при этом было немало обстоятельств, способствовавших именно такому развитию событий. Наш рассказ будет о вольных каменщиках, в январские дни 1837 г. оказавшихся у гроба поэта. Не о масонском заговоре (для всестороннего разговора о котором пока что нет достаточно полных материалов) речь, а о той роли, которую совершенно конкретные «дети вдовы» пытались сыграть в последнем акте трагедии Поэта, и о том, что из этого получилось… То, что «вокруг самого события ощущается присутствие членов братства», – вещь теперь очевидная и особых споров не вызывает. Достаточно вспомнить масонскую символику на сургучной печати анонимного диплома-пасквиля, приведшего, в конце концов, к дуэли, а также дату самого рокового поединка (27 января), выпавшую на один из очень немногих чтимых вольными каменщиками праздников. Итак, 29 января (10 февраля по-новому) 1837 г. в 2 часа 45 минут по полудни не стало Пушкина. Газеты писали: «Русская литература не терпела столь важной потери со времени смерти Карамзина». «Солнце нашей поэзии закатилось. Пушкин скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща… Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! наша радость, наша народная слава!» Похоронами заправлял двоюродный дядя вдовы – дипломат, обер-камергер граф Г.А. Строганов, отец родившейся вне брака Идалии Полетики (злейшего врага поэта), ближайший друг министра Нессельроде и нидерландского посланника Геккерна, за несколько дней до кончины поэта советовавший дипломату, «чтобы его сын, барон Дантес, вызвал Пушкина на дуэль […], по мнению графа, дуэль была единственным исходом». Весь вечер после дуэли супруги Строгановы и Нессельроде провели до часу ночи в доме Геккернов. Наряду с немногими другими, граф Строганов – уже на следующий день – участвовал в распространении клеветы о том, кого вскоре ему предстояло хоронить. Связь Пушкина и его семьи с Царем, а затем разборку бумаг поэта (совместно с начальником штаба Корпуса жандармов генерал-майором Л.В. Дубельтом) осуществлял поэт и вольный каменщик В.А. Жуковский, так – уже после случившейся трагедии – характеризовавший своего друга: «Пушкин был выведен из себя, потерял голову и заплатил за это дорого. С его стороны было одно бешенство обезу[мевшей] ревности…» Или о нём же в позднейших стихах: «Жертва гибельного гнева». Второй важной фигурой был князь П.А. Вяземский, о принадлежности которого к братству вольных каменщиков было известно А.С. Пушкину. Об этом свидетельствовал и он сам: «В России я никогда не хотел быть масоном и принадлежать какому бы то ни было тайному обществу. […] В Варшаве предложили мне принять меня в ложу. Тут обстоятельства были другие…» «Пушкин не любил Вяземского, – свидетельствовал П.В. Нащокин, – хотя не выражал того явно; он видел в нём человека безнравственного, ему досадно было, что тот волочился за его женою…» Но дело было не только в личных качествах князя. Достаточно вспомнить высказывания его по поводу стихов А.С. Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Называя их приношением «шинельного» поэта, Вяземский писал: «Пушкин в стихах своих… кажет… шиш из кармана…»; «Царская ласка – курва соблазнительная… которая вводит в грех…» Не зря, наверное, в парамасонском обществе «Арзамас» кн. Вяземский получил имя «Асмодей». «Экой чёрт!» – зафиксирован в одном из протоколов восхищённый отзыв арзамасцев на его стихи. За несколько дней до рокового выстрела на Чёрной речке Петр Андреевич публично заявил, что «он закрывает своё лицо и отвращает его от дома Пушкиных». Наконец, сравнимую по значимости с Жуковским и Вяземским роль сыграл другой масон из ближайшего пушкинского окружения – А.И. Тургенев, член столичной ложи «Полярная звезда». «Поэт – сумасшедший», – записал он в своем дневнике 2 января 1837 г. Отец Александра Ивановича, ближайший ученик мартиниста Н.И. Новикова, совратил в своё время в масонство Н.М. Карамзина и В.А. Жуковского. Братья Николай и Сергей Тургеневы участвовали в заговоре декабристов, бежав от справедливой кары за границу, где впоследствии скончались (последний из них сошел с ума). Впоследствии Жуковский выхлопотал Высочайшее разрешение Тургеневу собирать за границей документы по русской истории, чтобы не прерывать его связи с братьями. Сам А.И. Тургенев в своё время уговорил родителей Александра Сергеевича отдать их сына в Императорский Лицей в Царском Селе. Туда – со своими собратьями Карамзиным, Жуковским и Вяземским – он позднее приезжал на смотрины юного гения… За кончиной ко времени несчастной дуэли Н.М. Карамзина вдова и дети его в похоронах поэта заметной роли не играли. Однако жужжание клеветы перед роковым поединком было вполне ощутимо в салоне Карамзиных, чьё семейство А.С. Пушкин по инерции полагал себе дружественным. Каково было оно на самом деле, стало ясно после находки и публикации в 1980 г. писем этих луфтонов (так в то время именовали детей вольных каменщиков). Недаром, видимо, А.А. Ахматова называла круг Вяземских-Карамзиных «весёлой бандой». Все перечисленные нами лица и руководили от имени вдовы похоронами А.С. Пушкина. Широко известны отпечатанные в типографии приглашения на отпевание, которые, по странному заявлению В.А. Жуковского, «были разосланы без всякого выбора» (чему, конечно, верить невозможно): «Наталия Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее […], покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела его в Исаакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе…» Однако, по словам близкой знакомой поэта Д.Ф. Фикельмон, как раз в это время «несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние». «Жена, – писал А.И. Тургенев, – рвалась в своей комнате; она иногда в тихой, безмолвной, иногда в каком-то исступлении горести». «К несчастью, она плохо спит, – сообщала в одном из писем С.Н. Карамзина, – и по ночам пронзительными криками зовёт Пушкина». Она не была даже на отпевании. Впоследствии супруги Вяземские, вопреки истине, рассказывали пушкинисту П.И. Бартеневу о том, что Наталья Николаевна не пошла-де в церковь «оттого, что не хотела показываться жандармам». Обычные либеральные инсинуации. Помог ей выйти из этого состояния главный священник Двора и Гвардии протоиерей Василий Бажанов (впоследствии первый законоучитель Царя-Мученика Николая II), ведший с ней в течение нескольких дней долгие беседы, исповедавший ее. Причастилась Н.Н. Пушкина в домовой церкви кн. А.Н. Голицына на девятый день по кончине мужа, в самый день его похорон в Святых Горах. Этому счастливому обстоятельству способствовало полученное ею в семье воспитание. Современные исследователи отмечают: «Воспитанная в деревенской глуши глубоко религиозной матерью в своей обыденной жизни жена поэта строго следовала церковным канонам: посты, молитвы, соблюдение православных обрядов, – всё это было естественной частью ее существования». Как бы то ни было, ясно одно: в описываемое время дееспособность Наталии Николаевны Пушкиной была сильно ограничена. Одним из первых актов под прикрытием мнимой воли вдовы было облачение тела поэта перед положением в гроб. Одежда Пушкина, в которой он был на поединке, по приезде домой, была срезана с него, а затем передана оказавшемуся при умиравшем поэте писателю и врачу В.И. Далю. По кончине друзья решили делать всё без оглядки на Зимний. Они словно забыли, что Пушкин был не просто свободным литератором, а имел придворный чин, чем, кроме всего прочего, объясняется официальное участие в этом деле Царя, равно и те беспрецедентные милости, обещанные Им умиравшему поэту и оказанные в действительности: «1. Заплатить долги. 2. Заложенное имение отца очистить от долга. 3. Вдове пенсион и дочери по замужество. 4 Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступлении на службу. 5 Сочинения издать на казенный щёт в пользу вдовы и детей. 6. Единовременно 10 т[ысяч]». Вот это-то поле Царской милости, Царской любви друзья поэта, что бы ни говорили о роли В.А. Жуковского (у которого в создавшемся раскладе была своя четко определенная роль), они пытались превратить в поле борьбы с Самодержавием от имени почившего поэта. Причём вопреки воле последнего. Это и следует помнить тем, кто и по сию пору продолжает писать о «позорно тайных похоронах» великого русского поэта. «…Весь был бы Его», – велел передать Пушкин Царю. (Выходит, вплоть до трагического конца по отношению к Императору определённую дистанцию Пушкин всё-таки сохранял?) Этими своими словами Александр Сергеевич отвечал на произнесённое Государем в 1826 г. в Москве при встрече с ним: Мой Пушкин! Следует помнить, что Пушкиным было нарушено слово, данное им Государю во время Высочайшей аудиенции 23 ноября 1836 г.: не драться на дуэли ни под каким предлогом. Осознание этого нарушения слова дворянина для Пушкина было не менее мучительно, чем боль от смертельной раны. В этой своей вине умиравший особо просил прощения. «Попросите Государя, чтобы Он меня простил», – обращался он к лейб-медику Н.Ф. Арендту. (Последний был сознательно выбран Пушкиным в качестве посредника между собой и Царем. Жуковскому родные поэта о ранении в первое время даже не сообщали. Когда он совершенно случайно узнал о случившемся, то даже обиделся.) Итак, тело поэта, по распоряжению друзей, одели в цивильное платье. Осыпанная Царскими милостями вдова, за которую, как мы видим, ловко спрятались «братья», будь она в добром здравии, вряд ли бы решилась на такую дерзость. В любом случае, она посоветовалась бы с В.А. Жуковским. Но последний, сам часто рекомендовавший даже Пушкину, как ему следует поступать, на этот раз почему-то промолчал. Однако Государь хорошо понял всю эту «братскую» машкеру. 2 февраля А.И. Тургенев записал в дневнике: «…Сказал слышанное: что не в мундире положен, якобы по моему или князя Вяземского совету. Жуковский сказал Государю, что по желанию жены». Три недели спустя в письме брату в Париж он уточнил: «Жандармы тогда донесли, а может быть и не жандармы, что Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира; между тем Государь сказал: “верно это Тургенев или к. Вяземский присоветовали”». Другим актом противодействия – был выбор храма для отпевания. В приглашении значился, как мы помним, Исаакиевский собор. Однако это был не тот Исаакиевский собор, который мы знаем теперь. Строительство последнего в то время не было еще завершено. Имя это носила тогда церковь при Адмиралтействе. Со слов упомянутых нами друзей, обычно утверждают, что Пушкин, по месту жительства, принадлежал к приходу Исаакиевского собора. В письме к А.Х. Бенкендорфу (также, между прочим, состоявшему ранее в столичной масонской ложе «Соединенных друзей») В.А. Жуковский пытался сослаться на гр. Г.А. Строганова: «Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая: ему сказали, что дом Пушкина принадлежит к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначить было не можно…» «Выбирать тут было нечего», – согласно утверждал и кн. П.А. Вяземский. Там, мол, и решили отпевать. Однако хорошо известно, что за священником, чтобы напутствовать поэта, посылали в близлежащий храм Спаса Нерукотворенного Образа, принадлежавший к Дворцовому Конюшенному ведомству. (Именно в этой церкви Пушкин с родителями встречал Пасху 1834 г.) «За кем прикажете послать?» – спросил А.С. Пушкина его домашний врач И.Т. Спасский. «Возьмите первого, ближайшего священника», – последовал вполне определенный ответ. «Послали за священником в ближнюю церковь», – сообщал В.А. Жуковский отцу поэта. Речь идет о протоиерее Петре Дмитриевиче Песоцком, в 1831-1841 гг. настоятеле храма. Этот престарелый протоиерей, во время Отечественной войны 1812 г., состоя священником С.-Петербургского народного ополчения, не раз смотревший смерти в лицо, сказал после исповеди: «Я стар, мне уже не долго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел». Все без исключения участники были осведомлены, что А.С. Пушкину был присвоен придворный чин, что автоматически предполагало участие в похоронах его Двора и лично Императора Николая Павловича. В связи с этим весьма неуклюжим выглядит оправдание В.А. Жуковского в письме к А.Х. Бенкендорфу: «…О Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особенное позволение…» Придворную тему стали шевелить еще при жизни Пушкина. Общий мотив – смешное якобы мальчишеское, унижающее достоинство поэта, звание камер-юнкера, которое он получил 31 декабря 1833 г. «Друзья не щадили самолюбия Пушкина на счет его запоздалого камер-юнкерства». Окружение знало, какие требовалось тронуть струны. (Способ этот уже применяли, когда он, случалось, писал стихи вроде «Бородинской годовщины».) «…На сей случай, – вспоминал Н.М. Смирнов, сам, кстати говоря, также камер-юнкер, – вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина; будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтобы сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен и решился не воспользоваться своим мундиром, чтобы ездить ко Двору, не шить даже мундира». Известны также слова А.С. Пушкина, сказанные Вел. Кн. Михаилу Павловичу в ответ на поздравление: «Покорнейше благодарю, Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, Вы первый меня поздравили». Нужно бы знать Императора Николая Павловича, чтобы требовать от Него несбыточного: нарушения правил, которым Он подчинялся Сам. Царь, как известно, строго следил за неукоснительным исполнением существующих законов. Не единообразие, как утверждали шелкоперы, было его принципом, а сохранение установленного порядка. Даже в советское время пушкинисты отмечали, что Император Николай Павлович «очень строго соблюдал все формы, созданные для поддержания авторитета власти». Яркий пример тому вот эти подлинные факты. «Здравствуй, Долгорукий! – обратился в октябре 1834 г. Царь к чиновнику особых поручений при Московском военном генерал-губернаторе кн. А.С. Долгорукову. – Что ты, просишься в евреи, что это за безобразная борода, прошу ее обрить, чтобы завтра не было!» Но вот в августе 1837 г., беседуя с иркутскими купцами, Государь говорит внешне ровно противоположное: «Я надеялся увидеть вас одетых по-русски, а вы подражаете иностранцам; Мне приятно было бы видеть сибирского купца в народном русском платье, которое так красиво и покойно! а вы оделись как французы!» Купцы смешались, только один из них осмелился сказать: «Да так одевался уже отец мой». «Так что же, – возразил Государь, – ежели отец твой ошибался, то ты можешь это исправить, одежда не главное, что нужно перенимать у отца!..» Именно в этой плоскости следует понимать замечание Царя Пушкину, переданное в январе 1830 г. через А.Х. Бенкендорфа: «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии в подобном случае пусть так и сделает». С легкой руки клеветников и до сей поры продолжают писать о «камер-юнкерском кафтане», хотя серьезными исследователями уже давно разоблачены все инсинуации по этому поводу: «…Пушкин имел чин титулярного советника (IX класс) и по правилам и обычаю того времени […] не мог претендовать на камергерское звание […] …С 1836 г. IX класс официально стал нижним рубежом для назначения в камер-юнкеры. […] Для большинства это была почетная награда, дававшая право на прием ко Двору и участие в придворных церемониях». Но и до сих пор, отмечают историки, «в кинофильмах и телевизионных постановках, посвященных А.С. Пушкину в качестве его придворного камер-юнкерского мундира обычно демонстрируется придворный вицмундир, а не более нарядный парадный мундир. При этом господствует убеждение, что мундир камер-юнкера отличался от мундиров придворных кавалеров более высокого ранга. На самом же деле как парадные, так и вицмундиры вторых придворных чинов и камер-юнкеров были одинаковыми. Таким образом, камер-юнкерский парадный мундир А.С. Пушкина, расшитый бранденбурами, ничем не отличался от мундиров придворных чинов 3-го класса, в частности камергеров». Что касается вицмундира, то он «никак не выделял даже первых чинов Двора». Однако устроителей торжественного отпевания в Адмиралтейской церкви ждала неудача. Митрополит С.-Петербургский Серафим (Глаголевский) отказался прибыть к отпеванию. Узнав об этом, кн. П.А. Вяземский тут же посоветовал гр. Г.А. Строганову обратиться за содействием к обер-прокурору Св. Синода гр. Н.А. Протасову. Но Владыка намеревался запретить церковное погребение вообще. Ведь смерть на дуэли приравнивалась не только к убийству и противлению властям, но и к самоубийству. А таковых, согласно существовавших законов, лишали христианского погребения. Примечательно, что еще в Требнике митрополита Киевского и Галицкого Петра (Могилы) 1646 г., в разделе о «погребении тел правоверных христиан», специально подчеркивалось, что «церковного погребения […] на поединках умирающии, аще и знамения покаяния показаша, не сподобляются». В этом смысле чрезвычайно характерно искреннее недоумение священника парижского православного храма, которому А.Н. Карамзин заказал отслужить панихиду по поэту: «Как же это можно-с, ведь дуэли запрещены-с!!!» Пушкин положил жизнь на поединке и, по закону, подлежал военному суду. Согласно «Уставу воинскому» Императора Петра Великого 1716 г.: «Ежели случится, что двое на назначенное место выедут, и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки отписать […] Ежели же биться начнут, и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут». Следуя букве закона, суд обычно приговаривал дуэлянтов к смертной казни. Для офицеров она, как правило, заменялась разжалованием в солдаты с правом выслуги, что в условиях боевых действий на Кавказе обеспечивало провинившимся быстрое восстановление в офицерском звании. Не служащие дворяне отделывались месяцем-двумя крепости с последующим церковным покаянием. Отношение к дуэлям Императора Николая Павловича было совершенно определенным: «Я ненавижу дуэли; это – варварство; на Мой взгляд, в них нет ничего рыцарского». Тем не менее, именно в Его Царствование наказания для дуэлянтов были смягчены: вступивший в силу с 1 января 1835 г. Свод законов Российской Империи смертную казнь за дуэль отменял. Однако Военно-ссудная комиссия приговорила всех участников дуэли 1837 г., включая секундантов, в соответствии с воинским артикулом Петра I, к смертной казни через повешение. Только смерть, чистосердечное покаяние и особая милость Государя освободили А.С. Пушкина от ответственности. Рассказывали, что митрополита Серафима склонил к изменению мнения святитель Филарет Московский, автор поэтического ответа-вразумления поэту. При этом в новейших исследованиях отмечается: «…Равное предельно строгое наказание обоим противникам (смертная казнь) практически ничем не могло уже повредить поэту. Наоборот, оно было какой-то гарантией сохранения строгого наказания» для Дантеса. Более того, военные следователи и судьи «были на стороне поэта». Отвергнув «объяснения» Дантеса и его приёмного отца, суд «в своём решении исходил из пушкинской версии о причинах дуэли». Только в связи с ревизионной инстанцией (генерал-аудиториатом) и вмешательством таких высших сановников, как Нессельроде и Бенкендорф, можно говорить о некотором снисхождении к Дантесу (с осторожной при этом всё же оглядкой на Царя). Ко времени похорон в столице Империи сформировались разнонаправленные силы. Были аристократические салоны, вполне космополитические, к настроению посетителей и хозяев которых вполне подходило современное определение русофобия. Светская чернь – говорил о них Пушкин. Но были при этом и другие жители столицы, люди не знатные, основным настроением которых было: русского поэта убил иностранец. «…Весьма многие в народе, – писал В.А. Жуковский, – ругали иноземца, который застрелил русского…» «…Это второе общество, – по словам С.Н. Карамзиной, – проявляет столько увлечения, столько сожаления…» «В течение трех дней, в которые тело его оставалось в доме, – писала кн. Е.Н. Мещерская, – множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснилось пестрою толпой вокруг его гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху…» «…Более десяти тысяч человек приходило взглянуть на него: многие плакали; иные долго останавливались и как будто хотели всмотреться в лицо его…» Едва ли не впервые эти люди серьезно заявили о себе в связи с гибелью поэта. И тогда же, возможно, они впервые ощутили своё единство, а, значит, и силу. И ещё: в связи с похоронами Пушкина оказалось возможным манипулировать этими силами. (Вольно или невольно к этому оказались причастными люди, именовавшие себя друзьями Пушкина.) Таким образом, эти силы, эти люди, независимо от их желаний, в известной мере противостояли Государю, покушаясь на единство Его Империи. В официальном «Отчете о действиях корпуса жандармов» за 1837 г. говорилось, что вокруг Пушкина «образовался круг его приверженцев. Он состоял из литераторов и из всех либералов нашего общества. И те, и другие приняли живейшее, самое пламенное участие в смерти Пушкина; собрание посетителей при теле было необыкновенное; отпевание намеревались делать торжественное, многие располагали следовать за гробом до самого места погребения в Псковской губернии; наконец дошли слухи, что будто в самом Пскове предполагалось выпрячь лошадей и везти гроб людьми, приготовив к этому жителей Пскова. – Мудрено было решить, не относились ли все эти почести более к Пушкину – либералу, нежели к Пушкину поэту. – В сем недоумении и имея в виду отзывы многих благомыслящих людей, что подобное как бы народное изъявление скорби о смерти Пушкина представляет некоторым образом неприличную картину торжества либералов, – высшее наблюдение признало своей обязанностью мерами негласными устранить все почести, что и было исполнено». Впоследствии, уже после похорон, братья-каменщики попытались перейти даже в наступление на власть. В.А. Жуковский написал письмо шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу, а кн. П.А. Вяземский – Вел. Кн. Михаилу Павловичу. «Друзья, – утверждал Василий Андреевич, – не отходили от его постели, и в то же время разные толки бродили по городу и по улицам (толки, не имеющие между собою связи). Из этого сделали заговор, увидели какую-то тайную нить, связывающую эти толки, ничем не связанные, и эту нить дали в руки друзьям его. […] Какое намерение могли в нас предполагать? Чего могли от нас бояться?» Однако Жуковский был не в силах отрицать факта самой готовившейся демонстрации: «С другой стороны, вероятно и то, что говорили […] о том, как бы хорошо было изъявить ему уважение какими-нибудь видимыми знаками; многие, вероятно, говорили, как бы хорошо отпрячь лошадей от гроба и довезти его на руках до церкви; другие, может быть, толковали, как бы хорошо произнести над ним речь и в этой речи поразить бы его убийцу […], что в церкви будут депутаты от купечества, от университета…» Кн. П.А. Вяземский в своем письме брату Государя пытался отрицать свою причастность к антиправительственной демонстрации и, в частности, к распоряжениям о похоронной церемонии. Кроме клятв и ничем не подтвержденных слов оно также не содержит никаких доказательств. Более того, кн. Вяземский также не отрицал (правда, в черновике), что полицейские донесения действительно могли содержать «какие-нибудь отдельные слова, сказанные на ветер, не знаю где и кем, и не имевшим никакого значения». «Действовали друзья, – отмечают пушкинисты, – согласованно и оба способствовали тому, чтобы их письма широко распространялись в обществе». Друзья творили «легенду о его смерти. Легенда не совпадала с тем, что они думали в действительности». Однако «именно эти письма, в которых воссоздан ход событий 27-29 января 1837 года, оказали определяющее влияние на восприятие биографами Пушкина истории его дуэли и смерти, хотя, как отмечалось, не вся изложенная в них информация считается достоверной». И Жуковский, и кн. Вяземский официально состояли на службе. А.И. Тургенев же, будучи человеком свободным, писем к официальным лицам не писал, но был немедленно проинформирован вышеуказанными авторами. «Жуковский, – записал он в дневнике 8 марта, – читал нам своё письмо к Бенк[ендорфу] о Пушк[ине] и о поведении с ним Государя и Бенк[ендорфа]. Критическое расследование действий жандармства, и он закатал Бенкендорфу, что Пушк[ин] – погиб от того, что его не пустили ни в чужие края, ни деревню, где бы ни он ни жена его не встретили Дантеса». Все трое ещё при жизни А.С. Пушкина начали «суд над поэтом». Написанное ими, по мнению современных пушкинистов, свидетельствует о том, что «они не знали Пушкина». «Самое страшное заключалось в том, – отмечает настроения ближайшего окружения А.С. Пушкина в преддуэльные дни автор новейшего исследования, – что неправильную оценку событиям давали и друзья поэта (Жуковский, Вяземские, Карамзины). […] Как известно, в самые трудные для Пушкина дни, предшествовавшие дуэли, поэт был страшно одинок. Напротив, Дантес до последнего рокового дня был принимаем, например, даже в салоне Карамзиных, людей, как будто бы наиболее близких поэту». «…Сразу после кончины поэта, – пишет Г.М. Седова, – видно, как мало знали друзья о чувствах и мыслях Пушкина и как много о мотивах поведения его врагов». Использовать в своих целях похороны погибшего на дуэли вольным каменщикам в России было не в диковинку. Вспомним, как в своё время, еще при Александре I, декабристы-масоны превратили похороны К.П. Чернова, дравшегося на дуэли 10 сентября 1825 г. с флигель-адъютантом В.Д. Новосильцевым, в «первую в России уличную манифестацию». Посеять вражду Царя к Поэту, разорвать, пусть и посмертно, связь Поэта с Царем, извратить суть этой связи – такова была ставка. Это опять-таки им было не впервой. Имея в виду обстановку, создавшуюся в 1820 г. накануне высылки юного Пушкина на юг, Ф.Ф. Вигель отмечал в своих записках: «Вольнолюбивые мнимые друзья Пушкина даже возрадовались его несчастию; они полагали, что досада обратит его, наконец, в сильное и их намерениям полезное орудие». Но в 1837 г. сделать из тела поэта таран против ненавистного им Самодержавия не удалось. В начале прошлого века известный пушкинист П.И. Бартенев обнародовал весьма значительный факт о Царе: «…Он плакал о Пушкине, посылал Наследника к телу его и ранним утром, когда еще было темно, приходил к дому князя Волконского, на Мойку, и спрашивал дворника о здоровье поэта». Об этом же свидетельствует дневниковая запись В.А. Муханова. Однако было бы тщетно искать отражение этого факта в трудах современных пушкинистов. Ему там не нашлось места.
Tags: Новости и история Церкви
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author