petrpavelhram (petrpavelhram) wrote,
petrpavelhram
petrpavelhram

Categories:

Пророки Византизма: Переписка Леонтьева и Филиппова. Достоевский, Соловьёв, св. Амвросий, монашество

Авторы: Фетисенко О. Л.; Котов А. Э.

Рассмотрим еще один сквозной мотив переписки. Он связан с темой «нашего нового христианства» и олицетворявшими его в глазах Леонтьева великими писателями — Достоевским и Л. Толстым. Начало основного сюжета, связанного в этом эпистолярии с Достоевским, восходит к Пушкинским торжествам 1880 г. 22 июня Филиппов заканчивает письмо Леонтьеву в Кудиново припиской: «После праздника Пушкина нам нельзя бездействовать! О пира мерзка!» — значимая цитата из богослужения на день Усекновения главы св. Иоанна Предтечи; т. е. здесь пиру царя Ирода уподоблены московские торжества, носившие выраженный либеральный характер. Для него ключевой фигурой тогда был не восторженно принятый публикой Достоевский, а бойкотируемый либеральными участниками праздника Катков. Известный отклик Леонтьева, возможно, инспирированного Филипповым, — статья «Г. Катков и его враги на празднике Пушкина». Первая ее часть, датированная 28 июня, вышла 15 июля. Это ответ на призыв «не бездействовать». Здесь Леонтьев первый раз упоминает о речи Достоевского, выделяя «пророческую мысль о „космополитическом" назначении славян». Вторая часть датирована 4 июля, значит, тоже, вероятно, написана до получения письма Филиппова или в сам день получения (опубликована 21 июля). Во второй части статьи Леонтьев вновь называет речь «пророческой», заявляя, впрочем, о своем несогласии с мыслями ее автора. Это несогласие побуждало к полемике с Достоевским; так появилась статья «О всемирной любви», написанная 13‒30 июля в калужском имении. «Варшавский дневник» мало читался в России, и, может быть, поэтому Леонтьев не считал тему закрытой. Уже после смерти Достоевского он возвращается к вопросу «о всемирной любви» и намеревается даже заострить его. «Лже-пророк Достоевский и его лжехристианское учение» — так собирается он назвать новую брошюру, «благословения» на что и просит в письме к Филиппову от 14 мая 1881 г. «Тут будет не он один — и еще: бояться ли нам социализма (или что такое социализм? — маскированная, сама себя не понимающая реакция будущего. Только славянство может осуществить охранительный социализм, не трогая веры и Державы!») К резкой формулировке «лжепророк» (она, заметим, не отрицала собственно пророческого дара писателя, но была предостережением — случается, что и пророки впадают в прелесть; мотив «прелести» присутствовал, кстати, в первой редакции статьи «О всемирной любви») могли побудить статьи о Достоевском, в которых звучало слово «пророк». Развитие замысла было связано с основными идеями Леонтьева-публициста. И в письме Филиппову он, очевидно, говорит не о двух разных темах (Достоевский, социализм); для него это одна тема. На самом деле речь идет о такой проблеме как возможность золотого века, Царства Божия на земле. Не случайно Н. С. Лесков даст своей второй полемической статье о «Наших новых христианах» название «Золотой век». У Леонтьева было свое понимание социализма («градативная», «организующая» «реакция будущего»; в письмах). Подходы к размышлениям о «новом порядке» обнаруживаются и в леонтьевской публицистике. В переписке с Филипповым Леонтьев также проговаривался о волновавшей его теме, что важно для нас, часто в тех самых письмах, где шла речь и о Достоевском. «Прогрессивно-охранительная» программа, включавшая в себя и указание на неизбежность прихода к государственному устройству, обозначенному как «новое корпоративное принудительное закрепощение человеческих обществ», была изложена Леонтьевым в предназначавшейся для «высших сфер» «Записке…» Итак, один из аспектов занимавшей Леонтьева темы — христианство и социализм. Естественно, имя Достоевского не могло не прозвучать в таком контексте. Здесь соединяются и юношеское увлечение Достоевского французскими утопистами (Леонтьев часто делал акцент на схожести позиций позднего Достоевского и утопистов), и его мечта о роли славян в будущем Европы, о миссии России, о «всемирной любви»... Здесь было с чем спорить. «Леонтьеву претила характерная для Достоевского примесь к христианству гуманизма и сентиментализма, отчасти совершенно самобытного, почти народнического, отчасти заимствованного у западных социалистов (главным образом у Фурье и Жорж Санд)» (Струве). Еще в 1872 г., не используя термин «новые христиане», Леонтьев писал об этом именно виде «примесей» к христианству: «Если мы хотим быть в самом деле православными, а не какими-то воздушными, фантастически летающими и порхающими христианами, принимая французскую утилитарную гуманность и немецкий сентиментализм за истинное Христианство». «Шопенгауэр кой-чем ближе ко Христу, чем эти „усладители“», — пишет Леонтьев Филиппову 24 февраля 1882 г., подразумевая Достоевского и Вл. Соловьева. Словечко «усладители» напоминает еще об одном аспекте полемики, отсылая к знаменитому определению «розовое христианство», которое, правда, появилось чуть позже; в статье 1880 г. говорилось лишь о слишком «розовом» оттенке, внесенном в христианство этой речью Достоевского. Развернутое определение «того одностороннего христианства, которое можно позволить себе назвать христианством „сентиментальным" или „розовым"» дано лишь в предисловии к брошюре 1882 г. За этими характеристиками (что, как правило, не замечается читателями) — представление не о цвете, но о «розовой», подслащенной воде. «Вода жизни» трудна для среднего европейца, и «усладители» предлагают ему «розовую воду», сиропчик (или, если угодно, — парфюмерное средство). Впервые этот фразеологизм употреблен Леонтьевым за несколько месяцев до Пушкинской речи в передовой «Варшавского дневника»: «Поменьше и о той любви без страха, того Христианства a l’eau de rose, которым иные простодушно морочат и себя, и нас». В задуманной брошюре «Лжепророк...» он хотел обратить внимание именно на эту подмену. Тема подмены (суррогата) найдет продолжение в одном из поздних писем к Филиппову. Леонтьев, не упускавший случая противопоставить себя автору «Братьев Карамазовых», сообщал 10 января 1890 г. о том, что, по благословению старца Амвросия, начинает роман «в православном) духе» (речь идет о неоконченном романе «Подруги»); при этом он не преминул подчеркнуть, что заботиться намерен прежде всего о том, «чтобы христианское учение было в нем настоящее, а не „маргариновое" (как у Достоевского; маргарин как подмена масла)». Вернемся, однако, к письмам весны 1881 г. 19 мая Филиппов в своем ответе разделил два замысла — о Достоевском и о социализме, категорически отмел название «Лже-пророк Достоевский» как не соответствующее «свойству и мере заблуждений покойного». Впрочем, он одобрил саму мысль о необходимости обличить «ту сторону христианского воззрения, которая истинному христианству не сообразуется». 24 февраля 1882 г. Леонтьев рассказывает о своих литературных делах и, как часто бывало в это время, сетует, что ему приходится заниматься беллетристикой, дающей заработок, в то время как нереализованными остаются давние публицистические планы — написать «о том, что Влад(имир) Соловьев есть один из Предтечей антихриста, что „братья Карамазовы" гадость и ложь». Здесь вновь рядом Достоевский (в последнем его романе Леонтьев, вероятно, намеревается обличить «розовое христианство» старца Зосимы) и «славянский» социализм. Существенно нового Леонтьев таки не создает, но готовит брошюру, объединяющую статьи о Достоевском и Толстом. Летом 1882 г. Леонтьев написал рецензию на рассказ Толстого «Чем люди живы?» В брошюру «Наши новые христиане» она войдет под названием «Страх Божий и любовь к человечеству». Может быть, Филипов не разделял обличительные взгляды Леонтьева на Достоевского… Он мог бы поддержать Леонтьева простым разъяснением некоторых понятий («страх Божий», «любовь»), так, как позже, 18 января 1888 г., он сделал это для А. Ф. Кони. «Благоговение... означает высшую степень уважения или почитания, внушаемого существом высшим или священным и посему сопряженного с чувством страха. Понятию благоговения к Божеству вполне соответствует понятие „страх Божий" о котором так легкомысленно иногда рассуждают наши глаголемые „писатели", забывая: а) что страх Божий совершенно изгоняет вон страх человеческий и (?) что в состав истинной любви входит, как необходимый ingrediens, именно тот страх, который называется благоговением и без которого любовь обращается в пошлое амикошонство. Страх чем-нибудь оскорбить, чем-нибудь не угодить, чего-нибудь не сделать такого, к чему обязывает любовь: вот благоговение!» «Глаголемые „писатели"» здесь — это Толстой и, возможно, Лесков и Вл. Соловьев. В связи со спором о Каткове Леонтьев напомнил Филиппову о своем старом замысле и о том, как был удержан от резкого обличительства: «Помните, я одно время хотел писать брошюру: „Лжепророк Достоевский", и Вы мне сказали: „не прибавляйте без нужды количества наших врагов; многие, которые теперь хоть не против нас, а тогда они станут"». Леонтьев, таким образом, ссылаясь на самого Филиппова, призывает его к примирению с последователями и преемниками Каткова, чтобы не умножать количества врагов. Откликаясь на это напоминание, 21 декабря 1887 г. Филиппов еще раз объясняет свою позицию: «Искажение и унижение нашего священного символа (подразумевается свойственный Каткову и подобным ему политикам и журналистам взгляд на Церковь как на служанку государства и национальных интересов) принесло бы и приносит ему более вреда, чем объявленная ему прямая война. От Каткова даже нам пришлось бы оборонять верховное начало нашего исповедания — Церковь; во сколько же раз увеличилась опасность для Церкви при его епигонах. Где же тут возможность мира? И не грех ли сопоставлять с сими епигонами Достоевского, который мог иного не понять в Христианстве, но с Феофаном заключить мира не мог (подразумевается здесь автор «Духовного регламента» епископ Феофан (Прокопович), олицетворяющий, по мысли Филиппова, обмирщение Церкви). Меня испугало тогда Ваше заглавие „Лжепророк" в котором заключалось несравненно более обвинения, чем в Достоевском было вины. А против полемики с ним вообще я не нашел бы возражений: она даже была нужна. Вот Гр(афа) Толстого не грех назвать так! Это действительно лжепророк!» Что означает в этом тексте имя «Феофан», уже ясно из изложенного выше.. Итак, Достоевский — пытается доказать Леонтьеву Филиппов — скорее союзник, а не противник в общем их деле противостояния «духу лестчу», потому что не был «другом миру». Наследники Феофана — это те, кто способствует обмирщению Церкви, подчиняет Ее государственным, национальным или еще каким-либо интересам. Филиппов, хорошо знавший Достоевского (в частности по Обществу любителей духовного просвещения), свидетельствует о церковности писателя, признавая при этом и его заблуждения. Подхватывая словечко «лжепророк», он переключает внимание Леонтьева на другого «нашего нового христианина» — Толстого, учащего «заповедем человеческим». После этого воспоминания о теме лжепророчеств в 1888 г. Леонтьев также не пишет непосредственно о Достоевском, но отголоски давнего «посмертного» спора безусловно присутствуют в основных работах этого года, отданного полемике с Вл. Соловьевым, которого Леонтьев считал в определенных вопросах учеником Достоевского. Эти отголоски слышны и в «Воспоминании об архимандрите М акарии...» (1889). Рассказывая о почившем афонском старце, Леонтьев подчеркивает «несентиментальность» «дедовского» Православия и святогорского монашества и напоминает о том, что пекущиеся «о практической земной морали, о пользе ближних и т. д.» еще далеки от «сущности» христианства. Не случайно помянуты здесь и петрашевцы, замышлявшие «безбожный и кровавый переворот», — «разрушители по любви к уравненному и опошленному „человечеству”». В последний раз Достоевский упоминается в переписке уже в конце жизни Леонтьева, в связи с его программной статьей об «охранении» — «Над могилой Пазухина». 8 марта 1891 г., в день публикации в «Гражданине» четвертой, заключительной части статьи, Филиппов писал: «На благую минуту душа Ваша зачала и породила нынешнюю статью... она достойна внимания Государя по глубине и самобытности мысли и по своему государственному значению...». В этой понравившейся Филиппову статье имя писателя названо два раза: сначала, вместе с Вл. Соловьевым, в примечании к цитате из поучения епископа Феофана Затворника («Приятно встречать у некоторых писателей светлые изображения Христианства в будущем, но нечем оправдать их»),123 затем — с заметной иронией — в знаменитом фрагменте о народе-«богоносце», «от которого ждал так много наш пламенный народолюбец Достоевский» и который может очень скоро превратиться в «богоборца». Достоевского Леонтьев вспоминал и в следующей статье цикла «Записки отшельника» («Славянофильство теории и славянофильство жизни»); завершала цикл статья «Достоевский о русском дворянстве», написанная в духе примирения («мне похвалить его — вовсе не легко; — я его „уродливых" романов терпеть не могу; хотя и понимаю их достоинства», ― писал он ученику Александрову). О том, кто прежде был назван лжепророком, теперь говорилось: «...его религиозные стремления не всегда правильные и ясные, положим, — но всегда глубокие и сильные...». Это примирение, по-видимому, было вызвано изменением ситуации. Через десять лет после смерти Достоевского главными объектами полемики, главной опасностью для России Леонтьеву представляются Соловьев и «яснополянский юрод», как он называет Льва Толстого. На их фоне Достоевский выглядит «своим». Именно этим вызваны слова: «Он только прибавлял нечто свое, излишнее и неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна Иерархией освященного не только не отвергал, но и готов был всегда горой стоять за это правильное и освященное». Немалую роль в самой возможности такой оценки могли сыграть евангельские слова, которые еще в начале 1880-х гг. напоминалЛеонтьеву Филиппов: «Кто не против вас, тот за вас». И все же в своей последней статье «Оптинский старец Амвросий» Леонтьев еще раз обращается к столь задевшим его произведениям Достоевского, даже использует эпитеты «слащавый», «сентиментальный». Упомянуты, конечно «Братья Карамазовы», но в подтексте прочитывается и неназванная Пушкинская речь. Полное примирение, видимо, не могло состояться. Филиппов неоднократно направлял и корректировал Леонтьева в его публицистических выступлениях. В конце 1880-х гг. он побуждал его к походу на Вл. Соловьева. На полемику с Соловьевым он «благословлял» Леонтьева еще в 1884 г. Филиппов предложил своему другу, посоветовавшись с Оптинскими старцами, подумать о лучшей форме ответа Соловьеву. Старец Амвросий благословил на полемику с Соловьевым обоих — и Леонтьева, и Филиппова. Для последнего книжка Соловьева — «это пущенная по миру мечта идеалиста, где по тому самому нет даже признаков научного или сердечного отношения к вопросу»; мечта, которой дано слишком много воли. Это целиком совпадает с более ранней филипповской оценкой Соловьева-мыслителя: «Большой и сильный, самобытный ум. Орлий полет. Но сколько своеволия и своемыслия». Главная претензия рецензента к автору «Русской идеи» заключается в том, «что он свои строгие и пристрастные суждения против своей родной Церкви выносит в область смущения для одних и злорадного сочувствия для других». Несомненно филипповская мысль рецензии, разделяемая, кстати, иеромонахом (будущим митрополитом) Антонием (Храповицким): Соловьев не замечает, что все его «укоры» обращены к новой Русской, т. е. «Петровской», синодальной Церкви, а при этом сам Петр почти восхваляется в брошюре. Леонтьев так и не написал статьи, являющейся непосредственным откликом на «Русскую идею» или «Россию и Вселенскую Церковь», но подспудно его спор с Соловьевым продолжался, находя, конечно, отголоски и в переписке с Филипповым. Друг и ученик Леонтьева о. Иосиф Фудель также задумывался о трудностях полемики с автором «России и Вселенской Церкви». Он видел «силу Соловьева... в его страшной логической последовательности, чего не хватает всем его противникам». «Для борьбы с В. Соловьевым нужна иная почва, здесь нужна в противовес ему такая же ясность мысли и желаний. Мало, кроме того, знать, в чем ошибка В. Соловьева; надо еще противопоставить ложному идеалу Соловьева — такой же ясный свой идеал. А у кого из нас он есть? В этом вся беда». В письмах Филиппова часто используется противопоставление «мертвого» и «живого». Леонтьев для него — это свобода и жизнь. Между тем, недостаточно быть только «охранителем». «Отрадна и, может быть, будет спасительна задержка того разрушительного направления, по которому Россию устремляли к отверзтой пропасти освободители, но недостаточно задерживать, необходимо дать своему времени... прохлаждающее, освежающее и утверждающее Богом благословенное ястие и питие». Деятелями охранения «творческого», готовящего Россию к созданию новой культуры, Леонтьев хотел воспитать своих учеников. В июле 1891 г. Филиппов последний раз посетил Оптину пустынь. Встретился, конечно, с Леонтьевым, побывал и у старца Амвросия. Филиппов передал и детали этой встречи. Он рассказал, что получил от старца «напутствие на защиту святых Божиих церквей, о мире и благостоянии коих возносятся ежедневно во всей России молитвы». Возложив руку на голову Филиппова, старец сказал: «Да будет в этой главе всегда воля Божия». Через месяц после этого краткого «наезда» Филиппова, 18 августа, Леонтьев был тайно пострижен в мантию с именем Климент, в честь их общего с Филипповым покойного друга, оптинского иеромонаха Климента (Зедергольма). Старец Амвросий, предчувствуя свою скорую кончину и зная, кроме того, потребность Леонтьева в хорошем лечении застарелых болезней, благословил его переехать поближе к Москве, в Троице-Сергиеву Лавру, но наместник воспротивился. После неудачных поисков подходящей квартиры пришлось обосноваться в Новой Лаврской гостинице. Прощаясь с духовным сыном, о. Амвросий утешал его: «Скоро увидимся». Это оказалось пророчеством: 10 октября скончался старец, а 12 ноября от острой пневмонии умер в Сергиевом Посаде монах Климент. О. Эраст (Вытропский) писал тогда Филиппову: «Усопший в мире К. Н. Леонтьев в последнее время — особенно смирил себя». 17 июня 1892 г. Филиппов посетил могилу монаха Климента в Гефсиманском скиту, после чего сделал в своем дневнике развернутую запись-размышление: «Дело нешуточное держать — в роде сем прелюбодейном — знамя чистого учения, проповедовать святость и верховное достоинство Церкви; стоять за угнетенные преобразованием Петра священные начала. Но он был в полном смысле страж — не более того — отданного ему на сохранение духовного сокровища, к которому он не прибавил ни единого обола. Между тем Леонтьев был мыслитель самобытный; он торговал своим товаром и жеванным никогда никого не кормил. Он был искренний и преданный служитель монархического начала, но чуждый катковских наемнических побуждений и неспособный воздать кесареви Божие. В свою очередь, при встрече в греко-болгарском вопросе начала церковного и племенного, он твердо стал за Церковь против болгарского народного мятежа, поддерживаемого Аксаковым, в исполнение заповеди — охранять Ее „от князь и от народа множества". Вот почему он, как не сотворивший себе кумира, и не мог дождаться, и не должен был ожидать шумного признания своих даров и заслуг и оскорбительных для христианского чувства воплей и рукоплесканий при его похоронах. Зато он не лишен был истинных и трогательных перед кончиною утешений в любви и глубоком уважении своих юных последователей, в восторженной оценке В. В. Розанова, в напутствии святого старца Варнавы». (Преп. Варнава Гефсиманский — последний духовник Леонтьева, исповедавший и причащавший его перед смертью). По смерти его как-то сразу осветилось значение его деятельности, и теперь знаменитый Суворин уже не скажет про него, как прежде, „некто Леонтьев"». Свое «житейское попечение» о Леонтьеве в тот год Филиппов перенес на его «осиротевших учеников» — Анатолия Александрова и о. Иосифа Фуделя. Пожалуй, главное достоинство книги состоит в том, что в ней оба «пророка», вопреки заглавию, предстают не иконописными фигурами, но живыми и крайне обаятельными людьми. Филиппов постоянно ободряет страдающего от своей непризнанности Леонтьева: «Будем же бодры, милый Константин Николаевич! Есть, наверное есть множество честных душ, исполненных жаждою слышания благовестия истины. О них же помним и им да послужим!» Константин Николаевич, в свою очередь, жалуется на жизнь и сам же иронизирует над своими жалобами. Но, разумеется, личная симпатия была лишь одним и притом не самым главным из звеньев «златой цепи единомыслия». Филиппов пишет с восхищением: «Ни в чем, даже в оттенках, ни малейшего разногласия: этим мы обязаны своей верности духу и заветам единой Церкви... Мне дышится легче, когда я Вас читаю». Любопытно, что общий для двух авторов «византизм» парадоксальным образом в области церковно-государственных отношений порывал с реальной византийской практикой подчинения Церкви государству. Со времен бердяевских Леонтьева рисуют «буревестником» сталинского социализма. Затронутая во многих его работах идея «грядущего рабства» подробно раскрывается в письме Филиппову: «Социализм есть готовящийся отпор старой европейской революции, это есть глубокая вековая, организующая постепенно реакция будущего... Социализм скоро... сделается орудием новой корпоративной, сословной, градативной не либеральной и не эгалитарной структуры государства. Он вынужден будет сочетаться с сохраненными консервативными историческими началами... и либерализм, индивидуализм, меркантилизм и все тому сродное будет раздавлено... Велико будет государство или племя, которое возьмёт в руки это движение нового феодализма». Не комментируя современные публицистические дискуссии о том, был ли И. В. Сталин предсказанным Леонтьевым «славянским православным царем», «взявшим в руки социализм», отметим, что в конечном итоге большевикам не удалось «раздавить» ни либерализм, ни тем более «меркантилизм». Реальный советский режим скорее можно охарактеризовать леонтьевским же термином «эгалитарный кесаризм», да и современное российское общество ближе к «вторичному всесмесительному упрощению», чем к возрожденной «цветущей сложности». Таким образом, и здесь участники публикуемой переписки предстают не столько пророками, сколько носителями внутренней свободы и духовного аристократизма, что делало их восприятие общественной жизни своего времени острее, но, разумеется, не придавало ему значения истины в последней инстанции.
Tags: Новости и история Церкви
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author