petrpavelhram (petrpavelhram) wrote,
petrpavelhram
petrpavelhram

Categories:

«Где, кроме Святой Руси, подобные жены быть могут?» Образ женщины-христианки в творчестве Н. Лескова

Автор: Алла Новикова-Строганова

В феврале родился знаменитый русский писатель Николай Семенович Лесков (1831–1895). Религия, по словам писателя, была его «первейшей потребностью духа, ищущего высшего состояния», и ранние его произведения были действительно проникнуты консервативно-православным духом. Черты многих лесковских персонажей остаются вполне назидательными, ибо они основаны на нравственном учении Евангелия. Беатриче у Данте, Лаура у Петрарки, смуглая леди в сонетах Шекспира, Прекрасная дама у Блока… Эти и другие символы женственности прославлены в творениях художников слова. Героини Тургенева прочно вошли в историю литературы и в читательское сознание под обобщенным понятием «тургеневские девушки». В то же время положительные героини Лескова малоизвестны, хотя писателем создана целая галерея женских портретов, характеров, типов. Лесков «любил женское общество, обаяние женщины, любил ее наблюдать, незаметно изучать ее психологию», ― утверждал библиограф и журналист П.В. Быков, хорошо знавший писателя. Когда говорят о «святых и праведных» Лескова, прежде всего подразумевают героев-мужчин. Героини же, незаслуженно обделенные вниманием, застенчиво остаются в тени. И напрасно, потому что писатель в реальной обыденной жизни сумел увидеть идеальную женщину ― православную христианку и праведницу. «Душа по природе христианка» ― это изречение Тертуллиана любил повторять Лесков. Христианское любящее начало ― духовная основа его положительных героинь. Главные черты их облика добро и духовная красота, сравнимая с красотой иконописной. Таков, например, аллегорический образ главной героини, истинное имя которой ― Любовь, в сказке-притче «Маланья ― голова баранья» (1888). Но и образы других героинь-праведниц у Лескова напоминают сострадательно-одухотворенные женские лики русских икон. Воплощая различные психологические типы своих героинь, Лесков нередко обращался к теме евангельских сестер Марфы и Марии ― учениц и последовательниц Христа. Эта линия противоположных женских типов демонстрирует оппозицию между внешней беспокойной деятельностью, хлопотливостью, попечением о заботах житейских и вдумчивым самоуглублением, одухотворенной созерцательностью, сосредоточенностью на внутреннем мире. Известно, что Лесков имел намерение написать повесть под названием «Марфа и Мария». При этом художественному тексту должен был быть предпослан новозаветный эпиграф: Марфо, Марфо, печешися и заботишься и пр. Евангельская тема легла в основу типологии женских образов, предложенной самим Лесковым. «Нравится ли Вам мой замысел, – обращался писатель к редактору С.А. Юрьеву, – поделить наших современных соотечественниц на “Марф и Марий” и показать всю тщету их “марфунства” при несомненной ясности пути Марий?» Семантика лесковского словообраза «марфунство» типизирует определенную линию поведения. В своем творчестве «марфунством» писатель обозначал не только черту женского характера, но и явления социальной жизни ― тщетную суету и материальные заботы о внешнем благополучии. Замысел Лескова не был реализован, однако подступы к повести о Марфе и Марии намечались в его творчестве неоднократно. В раннем романе «Обойденные» эта тема воплотилась в образах двух сестер ― Доре и Анне, влюбленных в одного человека. Различие между Марией и Марфой достаточно полно выражено в словах Доры: «Я вот и назвала таких женщин Мариями, а нас – многоречивыми Марфами. Как это все у нее просто, и все выходит из одного “люблю”. Почему люблю? Потому что он такой недурненький и ласковый? А совсем нет! Она любит потому, что любит его, а не себя, и потом все уж это у нее так прямо и идет – и преданность ему, и забота о нем, и боязнь за него. А у нас пойдет марфунство: как? да что? да, может быть, иначе нужно? И пойдут эти надутые лица, супленье, скитанье по углам, доказывание характера, и прощай, счастье». На «многозаботливых Марф» и «безвестно совершающих свое течение Марий», которым «надо ликовать или мучиться», поделил Лесков своих героинь в романе «На ножах». Однако деление это условное. Идеальные женские образы сочетают в себе то и другое: духовную сосредоточенность в любви к Богу и «многозаботливость» в деятельной любви к ближнему. В положительных типах писателю важна цельность личности ― в ее духовности и доброделании. Такова в романе Александра Ивановна Синтянина. Писатель создал образ русской женщины-праведницы. В портрете героини сквозь красоту внешнюю светится красота внутренняя: «Густые, светло-каштановые волосы слегка волнуются, образуя на всей голове три-четыре волны. Положены они всегда очень просто, без особых претензий. Все свежее лицо ее дышит здоровьем, а в больших серых глазах ясное спокойствие души. <…> Походка ее плавна, все движения спокойны, тверды и решительны». В героине нет ни тени какой бы то ни было «женской суетности» или кокетства. Она ― словно живое воплощение всех тех драгоценных качеств, о которых писал апостол Петр в наставлении женщинам-христианкам (см.: 1 Пет. 3: 3–4). Синтянина ― натура цельная, характер глубокий и сильный ― одна из центральных фигур романа. В ней гармонично соединились душа и тело, сердце и ум, высота духа и сила воли. Эта молодая женщина не по летам мудра и рассудительна, обладает большим житейским тактом. И в то же время она умеет глубоко сопереживать и утолять чужую боль, способна преданно любить и жертвовать собой. Только мать ее жениха, открывшая правду о спасении сына, «в последнее время своей жизни пламенела к ней благоговейною любовью» и справедливо стала называть ее не иначе как праведницей: «Пошлите мне мою праведницу». В самом деле, Александру Ивановну нельзя упрекнуть ни в малейшей вине пред людьми, «пред правдой, пред долгом». Это человек безграничной доброты. В области догадок остались для обывателей ответы на вопросы: «Чем же живет она, что занимает ее и что дает ей эту неодолимую силу души, крепость тела и спокойную ясность полусокрытого взора? Как и чем она произвела и производит укрощение своего строптивого мужа, который по отношению к ней, по-видимому, не смеет помыслить о каком-либо деспотическом притязании?» Разгадка в том, что Александра Ивановна живет с Богом, неотступно следуя Божиим заповедям. Дочь инспектора врачебной управы, писавшего на рецептах «cum Deo» («С Богом». – лат.), сама она оказалась для многих врачевателем душевных ран. Цельность характера Синтяниной особенно зримо предстает в сопоставлении со своенравной натурой красавицы Ларисы Висленевой. Это тип «отрицательной Марфы», впадающей от одной суеты «в новую суету». В размышлениях Андрея Подозерова о Ларисе и об Александре Ивановне вновь возникает противопоставление типов Марфы и Марии: «Боже, какая это разница в сравнении с тою другою женщиной, образ которой нарисовался в это мгновенье в его памяти! Какую противоположность представляет это судорожное метанье с тем твердым, самообладающим спокойствием той другой женщины!..» Еще одна героиня романа «На ножах» ― Катерина Астафьевна Форова, правдивая, горячая, честная, ― проявляется поначалу как «положительная Марфа» в своих бесконечных заботах и хлопотах о ближних и дальних. В то же время она, подобно Синтяниной, соединяет в себе черты новозаветных Марфы и Марии. В конце своего жизненного пути героиня все больше напоминает евангельскую Марию. Перед смертью порывистая, импульсивная Катерина Астафьевна утихает, смиряется, просветляется, оставляет свое многозаботливое «марфунство». Кончина ее похожа на успение так же, как и смерть кротчайшей Натальи Николаевны ― жены «мятежного протопопа» Савелия Туберозова в романе-хронике о жизни православного духовенства «Соборяне» (1872): «Славно мне, славно, не будите меня! И Наталья Николаевна заснула навеки». Отходящая к вечной жизни смиренная протопопица ― верная спутница и помощница своего многострадального мужа ― замечательного христианского проповедника. Образ кроткой, заботливой Натальи Николаевны связан в «Соборянах» с праздником Преображения. Об этом пишет в своем дневнике протопоп Савелий: «6-го августа, день Преображения Господня. Что это за прелестная такая моя попадья Наталья Николаевна! Опять: где, кроме святой Руси, подобные жены быть могут? <…> Сегодня я говорил слово к убеждению в необходимости всегдашнего себя преображения, дабы силу иметь во всех борьбах коваться, как металл некий крепкий и ковкий, а не плющиться, как низменная глина, иссыхая сохраняющая отпечаток последней ноги, которая на нее наступила». В праздник Преображения духовному зрению отца Савелия в полной мере открываются сокровища души его смиренной жены: «Как бы в некую награду за искреннее слово мое об отраде пещись не токмо о своих, но и о чужих детях, Вездесущий и Всеисполняющий приял и мое недостоинство под Свою десницу. Он открыл мне днесь всю истинную цену сокровища, которым, по безмерным щедротам Его, я владею, и велел мне еще преобразиться в наидовольнейшего судьбою своею человека. Только что прихожу домой с пятком освященных после обедни яблок, как на пороге ожидает меня встреча <…>: то сама попадья моя Наталья Николаевна, выкравшись тихо из церкви, <…> стоит стопочкой на пороге, но стоит не с пустыми руками, а с букетом из речной лилеи и садового левкоя». Протопопица «со всею своею превосходною скромностью и со всею с этою женскою кокетерией, которую хотя и попадья, но от природы унаследовала», словно передает супругу тайное послание на языке цветов. Согласно символике растений, лилия ― символ чистоты, невинности, скромности; левкой ― нежность, неподвластная времени красота; роза ― символ любви. Савелий Туберозов без труда разгадал это безмолвное иносказание. От полноты сердца заносит он в свой дневник запись о жене: «моя лилейная и левкойная подруга, моя роза белая, непорочная, благоуханная и добрая». В бездетном браке «жена добрая и не знающая чем утешать мужа своего», лишенная возможности подарить ему в утеху дитя, решила порадовать мужа в праздник хотя бы скромным букетом: «токмо речною лилеею и садовым левкоем встретило меня в этот день ее отверстое в любви и благоволении сердце! В тихой грусти, двое бездетные, <…> пали мы ниц пред образом Спаса и много и жарко молились Ему <…> оба мы стали радостны, как дети». Если Л.Н. Толстой в «Послесловии к “Крейцеровой сонате”» (1890) считал: «Вступление в брак не может содействовать служению Богу и людям», ― то Лесков утверждал, что в своем союзе мужчина и женщина могут стремиться «к достижению высших целей бытия». Более того, женщина не только не «разъединяет» мужчину с людьми, но писатель говорит о «возвышающей женщине», «возносящей дух мужчины выше и объединяющей его с Божеством». Положительные героини Лескова ― верные спутницы своих мужей, умеющие поддержать дух близкого человека преданной любовью и самоотверженной заботой. Так, во все время пребывания опального протопопа в ссылке «честная протопопица Наталья Николаевна» находилась при нем неотлучно. За отсутствием средств обходилась без прислуги, взяла на себя непосильную ношу: «Ее годы и ее плохое здоровье этого не вынесли, и она заболела и слегла». Отец Савелий, оберегая жену, «осуждал ее хлопотливость и заботливость». Сердобольная Наталья Николаевна продолжала свои труды, «сберегая покой мужа, ухаживала за ним»: «И Боже тебе помогай, а обо мне не думай». Героини большинства произведений Лескова нарисованы автором так, что, как правило, остаются на втором плане, однако значение их в повествовании далеко не второстепенно. Например, в формировании характеров героев-праведников Однодума и Фигуры – богатырей по физическому сложению и по духу ― важнейшая роль принадлежит воспитавшим их матерям. Мать Александра Рыжова в рассказе «Однодум» ― вдова, «простая, здравая, трезвомысленная русская женщина, с силою в теле, с отвагой в душе и с нежною способностью любить горячо и верно». Лесков называет ее «красивой и мощной славянкой», цитируя строки гимна Н.А. Некрасова во славу русской женщины: «Есть женщины в русских селеньях…» Мать первая преподала своему Алексашке науку жизни, сообщила «живым примером строгое и трезвое настроение его здоровой душе, жившей в здоровом и сильном теле». Возвышенный образ матери в творчестве Лескова строится не только на фольклорной, но прежде всего на христианской основе. Прием художественной идеализации воплощается при помощи прозрачных перекличек с образом Богоматери. Даже краткие упоминания о «матушке» проникнуты у Лескова неизменной теплотой. Создается образ женщины-христианки, любящей, нежной, чуткой, радетельной: «Отец мой… не обещал приехать домой даже к Рождеству Христову, а потому матушка собралась сама к нему съездить, чтобы не оставить его одиноким в этот прекрасный и радостный праздник» («Зверь», 1883). В повести «Дама и фефела (из литературных воспоминаний)» (1894), написанной Лесковым за год до смерти, создан женский образ, представляющий синтез путей, указанных евангельскими Марфой и Марией. Это последнее произведение, изданное при жизни Лескова, дорогое для него: писатель тщательно перерабатывал текст, в котором много личного, автобиографического. В повести представлена антитеза «дама ― фефела». В «даме» Лесков воспроизвел женский тип, который ранее обозначал выражением «кучер в юбке». В лице «фефелы» писатель показал образец самоотверженного женского служения, беззаветной любви, умения «оставаться в тени», без всякого намека на самолюбивые претензии. Простая деревенская Праша ― женщина, умеющая дать мужчине «покой при женственном равновесии». Простодушная, заботливая, преданная, она, забывая о себе, ухаживает за тяжело больным «литератором». После его смерти, получив небольшое пособие, Праша организует «свое дело» ― прачечную, выходит замуж, рожает детей. Скромная неутомимая труженица умеет сочетать в себе и нежную женственность, и рассудительную хозяйственность, и самостоятельность. Лесков открывает перед героиней возможности саморазвития, самосовершенствования. После того, как муж умер, а дети устроены, необразованная «фефела», проведшая жизнь в неустанных заботах о ближних, приобщается к углубленной духовной жизни. Она находит успокоение в общении со стариком Авелем: ей «понравилось, что Авель говорит о небесном: как смотреть на “другую сторону жизни”». Героиня обретает цельность, внутреннюю гармонию, учится не бояться смерти, которая вскоре и настигает ее, свершившую «все земное». Писатель говорит об умиротворяющем, благотворном влиянии этой женщины, умевшей быть одинаково нужной, незаменимой не только для мужа и детей, но и для окружающих: «Она была хороша для всех, ибо каждому могла подать сокровища своего благого сердца». Повесть о Марфе и Марии, которую Лесков намеревался написать «скоро и с любовью», осталась в наброске. Черновой автограф неоконченного произведения имеет подзаголовок «Марфа и Мария». Тема евангельских сестер переосмысливается Лесковым, звучит по-новому: «Мы уважаем Марию, которая научила нас, как надо себя понимать, но знаем, что Марии не пришлось бы все это узнать и открыть нам, если бы ее не вскормила своими заботами многопечальная Марфа, и за то мы считаем, что все добро, которое нам открыла Мария, пришло к нам через Марфу, и без ее трудов и забот не слыхать бы нам научений Марии». Таким образом, оппозиция между Марфой и Марией у Лескова снимается, один женский тип дополняется и уравновешивается другим. Марфа у писателя уже не просто «многозаботливая», но «многопечальная»: без ее забот и печалей не открылась бы дверь в духовно сконцентрированную жизнь, олицетворенную Марией. В Новом Завете сказано, что Христос любил обеих: Исус же любил Марфу, и сестру ее, и Лазаря (Ин. 11: 5). Знаменательно, что женщины умолили Христа воскресить их брата Лазаря. И именно Марфе сказал Господь: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек (Ин. 11: 25–26).
Tags: Новости и история Церкви
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author