?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Автор: Николай Коняев

Если мы говорим о возвращении русских имён и текстов на Родину как об обретённой нами Русской Атлантиде, то, пожалуй, наиболее точно этот образ соотносится с Иваном Лукьяновичем Солоневичем и его творчеством. И облик, и физическое развитие, и поразительная разносторонность интересов, и сильный, не знающий компромиссов талант, и глубочайший ум, не сторонящийся самых закрытых тем ― всё это, кажется, может совместиться только в каком-то другом, непохожем на наш, мире. Действительно, выдающийся спортсмен, рекордсмен по гиревому спорту и участник Белого движения... Организатор бродячего цирка, где он выступал вместе с Иваном Поддубным, и подлинный монархист и по убеждениям своим, и по духовной привязанности… Создатель легкоатлетических клубов и глубочайший историк, сумевший безстрашно сказать в «Народной монархии» о русской истории то, о чём молчали все... Автор руководства-пособия «Самооборона и нападение без оружия» (Самбо) и издатель массовой эмигрантской газеты «штабс-капитанов» ― «Голос России»… Заключённый Северных лагерей особого назначения, сумевший летом 1934 года сорваться вместе с братом и сыном в побег, и великолепный писатель, написавший в финском фильтрационном лагере книгу «Россия в концлагере», изданную потом на 17-ти языках мира... Если добавить к этому особую, почти аввакумовскую поперечность, которая присутствует в И. Л. Солоневиче, то облик человека, пришедшего словно бы не из реальной жизни, а из какого-то фантастического сочинения, будет окончательно обрисован. Интересно, что, когда Ивану Лукьяновичу Солоневичу удалось бежать из СССР, русские эмигранты, подобно нам, смотрели на него, как на жителя неведомой Атлантиды. Восхищение и желание привлечь на свою сторону столь необычного человека боролись со страхом и настороженностью. Наверное, ни про кого из эмигрантов не распространялось столько ложных слухов и самой чудовищной клеветы, как про Солоневича.

Немалая заслуга в этом принадлежит агентам ИНО НКВД, но и сами эмигранты тоже достаточно постарались для этого. Психологически это вполне объяснимо. Очень заманчиво было сделать Солоневича своим соратником, но как раз этого не получалось. И не потому, что Иван Лукьянович сам хотел стать вождём, а просто ― вспомните о его поперечности! ― среди здешних вождей и светочей он не находил личностей, способных к жертвенному служению России. Очень скоро после освобождения из лагеря в Финляндии Солоневич открыто заявит, что с его личной точки зрения, властители дум были почти сплошной сволочью ― в буквальном смысле этого слова, и одна из основных ошибок, совершённых Николаем II, заключалась в том, что не повесили П. Н. Милюкова. Такие высказывания были неприятны не только редактору «Последних новостей», но и другим деятелям, участвовавшим в развале Российской империи, которых Солоневич тоже называл своими именами. Поразительно, но его слова о том, что наша интеллигенция лютой ненавистью ненавидела царя, поскольку именно он «был преградой на путях к невыразимому блаженству военных поселений, фаланстеров, коммун и колхозов», ― и сейчас, многие десятилетия спустя, звучат так же актуально. И, конечно же, вожди эмиграции, которых Солоневич называл «пузырями потонувшего мира», пытались освободиться от столь неудобного собеседника. В 1936 году была предпринята попытка ликвидации его боевиками РОВСа. Она не удалась, но в эмигрантских кругах начали распространяться слухи, что Иван Лукьянович является засланным агентом НКВД, намекали даже на причастность его к похищению генерала Е. К. Миллера. И хотя 22 сентября 1937 года Солоневича просто не могло быть в Париже, сплетня ― «Зато силы у него вполне достаточно, чтобы захватить генерала!» ― продолжала гулять в эмигрантских кругах... Эти слухи начали рассеиваться только после 3 февраля 1938 года, когда в доме на бульваре царя Ивана Асеня II в Софии, где проживала семья Солоневича и где находилась редакция «Голоса России», прогремел взрыв. Погибли тогда жена писателя и секретарь, вскрывшие посылку, которая была начинена тротилом... Хотелось бы подчеркнуть, что поперечность, которую мы обнаруживаем в характере И. Л. Солоневича, ― это свойство души русского человека, чрезвычайно усложняющее жизнь её обладателю, но оказывающееся совершенно необходимым для последовательного отстаивания русских позиций. Эта поперечность позволила И. Л. Солоневичу сказать то, о чём до него не говорил никто. И. Л. Солоневич утверждал, например, что наша интеллигенция возвела убийство в систему политической борьбы, и призывал не забывать того, о чём «все наши историки, все наши публицисты, все наши философы молчат, как воды в рот набравши», что систематическая вооружённая охота за царём и его чиновниками началась только после освобождения крестьян. Иван Лукьянович утверждал, что лишь монархия защищала Россию от таких философски образованных рабовладельцев, каким был вольтерианский помещик или марксистский чекист. И, утверждая это, Солоневич становился настолько безпощадно точным и национальным, что под ударами этих национальных смыслов начинали шататься мировоззренческие системы, трудолюбиво воздвигаемые мыслителями эмиграции. Поэтому, наверное, интеллектуальная элита, которая покушений на жизнь Солоневича, разумеется, не устраивала, в стороне от травли писателя всё-таки не осталась. Поразительно, но не сложились отношения у Ивана Солоневича даже с Иваном Ильиным, которого по праву считают наиболее близким ему по консервативным убеждениям. Впрочем, и сейчас в патриотических и монархических кругах Солоневича воспринимают не в целостности патриотического и монархического мировоззрения, а выборочно, кусками. Увы... Такова судьба богатырей, осмеливающихся в одиночку подниматься против всех... В работе «Медведь и его шкура» Солоневич скажет о нескромности своего горького опыта, включающего «семнадцать лет советского жития, семь лет немецкого жития, две мировых войны, две почти мировых революции ― тюрьмы в СССР и тюрьмы в Третьем Рейхе, концентрационный лагерь на севере Карелии и оккупационные лагеря на западе Германии, безпаспортность, безправие, голод. Смертные приговоры в СССР, адская машина в Софии, гибель брата, жены и отца». Горький жизненный опыт был реализован Иваном Лукьяновичем в его книгах, в которых практически нет вымысла. Солоневич не только не приукрашивает действительность, что уже само по себе является подвигом, но и не очерняет её, и в результате говорит ту Правду, которая даётся очень немногим писателям… Так получилось, что моя мать родилась в селе Остречины на Свири, где в тридцатые годы находился один из лагерных пунктов Подпорожского отделения ББК (Беломорско-Балтийского Комбината), превращённого позднее в СвирьЛаг. Помню, слушая рассказы матери об Остречинах, я всё время ловил себя на мысли, что не могу разобрать, когда она рассказывает про жизнь в остречинских колхозах, а когда про лагерь, который находился рядом с селом, так странно путалась в её памяти оцеплённая колючей проволокой территория лагпункта и свободное пространство колхозной жизни. Интересно, что свою лагерную эпопею Иван Лукьянович Солоневич как раз и начинал на станции Погра недалеко от Остречин. И прочитав в его «России в концлагере», что «границы между лагерем и волей стираются всё больше и больше. В лагере идёт процесс относительного раскрепощения лагерников, на воле идёт процесс абсолютного закрепощения масс», я понял, что ничего не путала мать в своих воспоминаниях, просто такой, не очень-то отличимой от лагерной, и была тогда остречинская жизнь. И, наверное, в этой Правде, которую не сумел сказать и десятилетия спустя А. И. Солженицын в своём «Архипелаге ГУЛАГ», и заключается то, что назвал Солоневич «нескромностью своего горького опыта». В «Архипелаге ГУЛАГ» я не нашёл упоминания ни о самом Солоневиче, ни о его «России в концлагере», написанной за 37 лет до «Архипелага…» При этом присутствие заимствований из этой книги в «Архипелаге…» настолько ощутимо, что, кажется, из них можно составить не менее объёмистый том, чем созданное по благословению самого Александра Исаевича сочинение «Стремя “Тихого Дона”». Но это попутное замечание. Тем более что не только заимствования не позволили Солженицыну упомянуть имя своего предшественника. Солоневич с «нескромностью своего горького опыта» просто не вмещался в тенденциозный, рассчитанно-выстроенный «Архипелаг...» и потому и был опасен для самой конструкции солженицынского сочинения. В злословии светочей эмигрантской мысли, дескать «Голос России» издаётся «в тоне трактирной демагогии», а сам издатель является «безсовестным алкоголиком», присутствует нечто от растерянности урок, столкнувшихся с человеком, который принимает решения не по их лагерным законам и не по тем законам, которые они отрицают, а исключительно на основе «нескромности своего горького опыта». Важно и то, что ни сотрудникам НКВД, ни уркам в лагере, ни эмигрантским заправилам не удалось Ивана Лукьяновича Солоневича пересилить. И, как всякий несломленный внутри человек, он действовал так, как и должен действовать человек, который по-прежнему уверен в своих силах... Он не вмещался в советскую власть 20-х годов, и он ушёл за границу, в эмиграцию, хотя ему пришлось по пути пройти через тюрьмы и лагеря. Его не сломила и заграничная жизнь, он продолжал говорить те простые и ясные вещи, которые не только не говорили, но о которых забывали думать сломленные обстоятельствами жизни эмигранты. Недруги Солоневича распускали слухи о его коллаборационизме, но этим словом они называли безуспешные попытки Ивана Лукьяновича объяснить заправилам III Рейха, что антирусское направление неминуемо приведёт Германию к поражению. Сделать это увы! не удалось, ибо, как писал сам Солоневич: «Гитлеровский режим в Германии был таким же результатом вековой интеллигентской традиции, как и ленинский в России». За «национальную строптивость» Солоневича сослали под надзор гестапо. И снова начинается мучительная борьба за выживание, снова лагеря перемещённых лиц, снова попытки вырваться из Питекантропии, как называл Солоневич Европу. Мы говорили, что главное в героях Солоневича несломленность. Его герои не отсиживаются в стороне, благоразумно не вмешиваясь в лагерные разборки, чтобы выжить в окружающем аду. Они вступают в борьбу и побеждают, отстаивая и собственную независимость, и независимость своих друзей. И это характерно не только для героев произведений Солоневича, но и для него самого... И вот ещё один вариант спасения несломленного человека переезд в 1947 году в Южную Америку, и ещё одна его победа ― написанная здесь главная его книга «Народная монархия». «Народную монархию», как, впрочем, и другие сочинения И. Л. Солоневича, можно цитировать страница за страницей, так актуально это для нас. Как и всё у Солоневича, это книга ― не собрание важных исторических фактов, которые не замечали до него, не просто трезвое размышление над ними, но сопряжение их с реальной жизнью, выявление этих фактов в текущем бытии. «До России и в России мы должны проповедовать монархию! ― говорил Иван Лукьянович со страниц своей издаваемой в Аргентине газеты “Наша страна”. ― Нам навстречу подымется великая волна народного инстинкта, народной боли, народных страданий... Подымется и волна народной надежды на лучшее будущее. Это волна, она будет, в этом не может быть никаких сомнений. Но могут быть сомнения, окажемся ли мы на высоте? Ведь, вот, до сих пор не оказались». Эти слова были адресованы эмигрантам, но прошли годы, и, читая «Народную монархию», мы понимаем, что они обращены к нам. Это призыв к современной русской интеллигенции, чтобы она не превращалась в «пузыри потонувшего мира», а становилась достойной той Русской Атлантиды, которая поднимается сейчас из глубин нашей страны и может преобразить её, если мы сумеем оказаться на высоте. Но ведь иначе и быть не может, поскольку «мы ― не группа, не партия, не союз и даже не организация. Мы просто представители движения, которое началось за тысячу лет до нас и которое будет продолжаться тысячи лет без нас и после нас». Слова эти написаны Иваном Лукьяновичем Солоневичем в последние недели его жизни в городке c символическим названием ― Атлантида. Его пытались спасти, увезли в Итальянский госпиталь в Монтевидео, там и умер этот великий русский богатырь. Умер рядом со своей уругвайской Атлантидой...