?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Автор: священник Барицкий Дмитрий

Публикуемое на нашем сайте научно-популярное эссе посвящено прологу книги,открывающей Новый Завет, — Евангелия от Матфея. В нем при помощи, казалось бы, формального перечисления имен предков Исуса Христа евангелист сообщает читателю глубокие богословские истины. Какие же идеи, принципиально важные для понимания домостроительства нашего спасения, выражены в 17 стихах? Припоминаю одну историю, которую когда-то слышал на лекции по философии. Некто известный из среды нашей дореволюционной интеллигенции, желая прочесть Канта, взял в руки его знаменитый труд «Критика чистого разума». Через некоторое время он с негодованием отшвырнул томик в сторону: «То, что не может быть понято, не должно читать!» Порой у неподготовленного читателя, который взял в руки книгу под названием «Ветхий Завет», могут возникнуть те же самые эмоции. Повествование о далеких временах, погибших цивилизациях, представителях других национальностей – малопонятно, написано непривычным языком с использованием архаичных литературных приемов. Ко всему прочему, местами библейский рассказ отягощается длинными скучными списками незнакомых имен. «Получать удовольствие от чтения такой книги все равно что наслаждаться чтением телефонного справочника, — вздыхает он. — Книга для специалистов». По этой причине, кстати, один известный миссионер советовал: «Начинайте знакомство с Писанием с чтения Нового Завета: более актуально и более понятно». Читатель откладывает Ветхий Завет в сторону и с надеждой берет в руки Новый. Но и здесь его ожидает разочарование. Первая же книга, Евангелие от Матфея, встречает читателя таким же скучным и непонятным перечнем имен. Он пробегает этот список глазами, испытывая облегчение, когда тот заканчивается и, наконец, начинается история о Рождестве. Действительно ли пролог, по сути, визитная карточка Евангелия от Матфея, книги, открывающей Новый Завет, книги, которая актуальна на все времена и для всех поколений благодаря своим глубоким богословским прозрениям и смыслам, скучен и не стоит нашего внимания? Это не так. Если вглядеться в этот текст, то мы увидим, что первые 17 стихов Евангелия от Матфея по своей богословской глубине и сочности вполне могут быть сопоставимы с потрясающим и захватывающим повествованием пролога Евангелия от Иоанна.
«Христос, Сын Давыдов, Сын Авраамов». В центре повествования Евангелия от Матфея находится личность Исуса. Главное, о чем хочет сказать нам евангелист: «Этот Исус и есть Тот, Кто является долгожданным Христом». «Христос» (Χριστός) — греческое слово, которое можно перевести как «Помазанник». Его еврейским прототипом является «Машиах» (מָשִׁיחַ‎), что передается как «Мессия». Ожидание прихода Мессии — главный нерв всей ветхозаветной религии. Мессия — помазанный Богом Спаситель Израиля. Он принесет Своему народу мир. Провозглашение важной истины о том, что Бог соделал Господом и Христом Сего Исуса (Деян. 2: 36), было одной из важных задач проповеди апостолов. По сути, это сердце Евангельской вести. Однако, в зависимости от той аудитории, к которой обращаются Евангелисты, они делают это разными способами. Поскольку Евангелие от Матфея было адресовано иудеям, автор стремится показать, что Исус — прямой потомок царя Давыда. То, что Христос придет от семени Давыдова из Вифлеема (Ин. 7: 42), было общим местом в иудейских эсхатологических воззрениях. Он Тот, в Ком исполняются обетования, данные некогда пророком Нафаном царю Давыду [2 Цар. 7: 12–16]. Христос утвердит дом Давыда навеки, вернет народу Божию былое могущество, в Нем Израиль найдет свое благословение. Именно поэтому Он есть истинный Царь Иудейский. «Сын Давыдов» ко времени Исуса становится общепризнанным мессианским титулом. Не зря Матфей не устает повторять его на протяжении всего своего повествования. Евангелист Матфей употребляет титул «Сын Давида» 9 раз. Больше, чем все остальные евангелисты вместе взятые. Для него это не просто одно из имен в ряду с другими, но скорее аргумент, который подтверждает мессианство Исуса. В отличие от «Христос» и «Сын Давыдов», выражение «Сын Авраамов» не является мессианским титулом. Однако задача показать читателю, что Исус является и сыном Авраама, представляется Матфею не менее важной. Мессия, как Спаситель еврейского народа, Сам должен быть израильтянином, иметь с ними одного прародителя [см.: Ин. 4: 22; Евр. 2: 16–17]. Однако Матфей упоминает об Аврааме не только ради этого. Как Авраам — начало еврейского народа, так Христос его завершение. Он именно Тот, ради Которого еврейский народ и был некогда создан Богом от неплодного старца. В Нем вся история Израиля, начавшись в Аврааме, достигла своей цели и исполнения. Через Исуса Бог распространит Свое благословение и спасение на все другие племена земные, как Он и обещал некогда Аврааму [см.: Быт. 12: 3; 18: 18; Мф. 8: 11; 28: 18–20]. Возможно, в этом титуле содержится и намек на то, как осуществитсяэто спасение. Святоотеческая традиция проводит типологическую параллель между Исусом и Исааком, возлюбленным сыном Авраама, который должен был быть принесенным в жертву по повелению Бога [Библейские комментарии отцов Церкви I–VIII веков. Новый Завет. Том Ia: Евангелие от Матфея 1–13]. Помимо всего вышесказанного, образы Давыда-монарха, и Авраама-патриарха, исполняющего функции первосвященника, указывают на ту полноту власти, которую имеет Исус. Он — царь, Он же и священник. Эта власть проявляется в Его земном служении и спасительном подвиге [Феофилакт Болгарский, блж. Толкование на Евангелие от Матфея. На Мф. 1: 1]. Итак, формула «Исус Христос, Сын Давыдов, Сын Авраамов» говорит нам, что сей Исус — Тот, Кто должен спасти свой народ, а также все человечество. Именно в Нем чаяния Израиля и всего мира находят свое исполнение. «Се, творю все новое». Не только об этом хочет сказать нам автор в первом стихе. Помимо заявлений о мессианстве Исуса, а также содержании Его служения, Матфей указывает на то, что сей Исус — начаток нового мира. Первое же выражение Евангелия от Матфея, «βίβλος γενέσεως» (biblos geneseos), готовит читателя к совершенно грандиозному повествованию. Русский перевод этого выражения «родословие» не вполне точен, т. к. в греческом языке для этого понятия существовал вполне конкретный термин — «γενεαλογία» (genealogia) [Муретов М. Д. Родословие Христа // Избранные труды]. При использовании же этого словосочетания возникает четкая аллюзия на Быт. 2: 4, 5: 1, 6: 9, 10: 1, 11: 10, 11: 27, где древнееврейское תּוֹלֵדוֹת סֵפֶר (sefer toledot) или же просто תּוֹלֵדוֹת (toledot) передано в Септуагинте при помощи греческого «βίβλος γενέσεως». Учитывая, что γένεσις ( genesis) имеет следующие значения: возникновение, начало, становление, рождение, — это словосочетание можно перевести как «книга происхождения» или же «книга начала». В этом смысле славянский перевод книга родства более точен. Отсюда первый стих может являться заголовком не только к формальной генеалогии, но также к рассказу о рождестве (γένεσις) [Ср.: 1: 1 и 1: 18. В обоих случаях находим γένεσις] Исуса (1: 2–25), повествованию о Его детстве (1: 2 – 2: 23) или же ко всей первой части Евангелия (1: 2 – 4: 16), которая вводит нас в историю земной жизни Спасителя. Тогда «βίβλος γενέσεως» уже не просто генеалогия (как список предков) это «книга происхождения Исуса». Однако возможно понимать это выражение и в еще более широком смысле. Для этого нам необходимо всмотреться в те случаи, когда это словосочетание встречается в книге Бытия. Мы увидим, что каждый раз бытописатель использует его для того, чтобы завершить рассказ о каком-то значимом в судьбах мира деянии Божием и начать повествование о новом этапе Божественного домостроительства (творение мира, человека, нового мира после потопа, творение языков (народов) в истории с Вавилонской башней, творение нового народа в истории Авраама). Выражение «βίβλος γενέσεως» каждый раз вводит тему творения, конца старого и начала нового. Используя это выражение, евангелист привлекает наше внимание не просто к генеалогии предков Исуса, а также истории Его рождества, Он указывает на то, что речь пойдет о новом этапе отношений человека и Бога. Возникает новая реальность – событие, сопоставимое по своей значимости с величайшими событиями древности, во время которых Сам Бог принимает непосредственное участие в судьбе мира и человечества. Мысль о том, что в рамках земной истории сменяют друг друга различные эпохи, которые подобны целым мирам, находит свое выражение и в святоотеческой мысли. См., например, у свт. Иринея Лионского в трактате «Против ересей»; также у свт. Григория Нисского. Довольно подробно об этом говорит прп. Симеон Новый Богослов во втором нравственном слове, где, подобно своим предшественникам, проводит параллель между семью днями, упоминаемыми в книге Бытия, и эпохами (мирами) человеческой истории. Далее в Евангелии от Матфея этот мотив творения нового мира усиливается в повествовании о рождестве Исуса: как Адам рожден без родителей, так и Христос рожден без отца, действием Святого Духа [см. Мф. 1: 18]; а также в рассказе о крещении Спасителя: как мир приводится в бытие ипостасным Словом Божиим и Духом, Который парит над водами [ср.: Иов 38: 8–11; Пс. 88: 10; 103: 3–6; Притч. 8: 27–30; Иер. 5: 22], так и новый мир рождается в водах Иордана, где Дух Святой в виде голубя парит над главой Исуса, Слова Божия Воплощенного [см. Мф. 3: 16–17]. Не только евангелист Матфей предлагает нам такую аллюзию. По-своему это делает Иоанн Богослов, когда начинает евангельское повествование словами В начале было Слово (Ин. 1: 1). Здесь мы можем увидеть явную параллель с первыми словами книги Бытия: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1: 1). Идея обновления Спасителем мира, метафорой для которого становится идея и выражение «новое творение», встречается и в других местах Писания (см., например: 2 Кор. 5: 17; Гал. 6: 15; Откр. 21: 5). Итак, первый стих скрывает в себе следующие богословские идеи: 1. Исус есть законный Мессия, «Сын Давыдов», Который восстанавливает былую славу Израиля; 2. в Нем исполняются обетования данные Аврааму: не только евреи, но и все человечество получают в Нем благословение; 3. Он есть начаток нового мира. Собственно, сама генеалогия (Мф. 1: 2–16) есть не что иное, как иллюстрация, призванная подтвердить и раскрыть эти утверждения. История или богословие? Каким именно образом генеалогическое древо Исуса демонстрирует Его мессианство? Что здесь имеет доказательную силу? Неопровержимость исторического факта? Строгое соответствие повествования объективным закономерностям исторического развития? Непротиворечивость внутренней хронологии и ее корреляция с хронологией всемирной истории? Если читать генеалогию Исуса только с позиции ученого-историка, мы рискуем, что много принципиально важной с точки зрения богословия информации, зашифрованной в тексте, останется в стороне. Более того, мы можем столкнуться с такими затруднениями, которые нельзя разрешить единственно при помощи методов исторической науки. Нам придется признать или то, что автор ошибся в своих подсчетах, или то, что он намеренно злоупотребил фактами, по причине богословской предвзятости и тенденциозности. Для иллюстрации можно привести два самых ярких примера. Так, например, трудно объяснить тот факт, почему в восьмом стихе Матфей не упоминает имен царей Охозии, Иоаса и Амасии. Согласно истории Ветхого Завета [см.: 1 Пар. 3: 10–17; 4 Цар. 8–14], они должны царствовать между Иорамом и Озией. Кроме того, если мы возьмем в руки греческий оригинал, то увидим, что 11-й стих ничего не говорит нам о царе Иоакиме, который должен править между царями Иосией и Иехонией [см. 4 Цар. 22–24]. Большую трудность для историка представляет согласование генеалогий Матфея и Луки. Начиная с того, что после Вавилонского плена мы имеем два совершенно разных списка имен, заканчивая тем, что у евангелиста Матфея от Давыда до Исуса 27 родов, а у евангелиста Луки — 42. Не отвергая значимости истории и исторического подхода к евангельскому тексту, все-таки скажем, что генеалогия евангелиста Матфея скрывает в себе больше богословской точности, нежели исторической. Это отнюдь не значит, что Матфей придумывает историю. На основе действительных исторических фактов он создает богословскую метафору. Что это значит? С одной стороны, это значит, что исторические факты свидетельствуют не только о себе. Есть еще и более глубокий смысл. Факты выступают в качестве намеков, аллюзий, символов, типологических образов, которые указывают на определенные богословские идеи и закономерности. Именно так евангелист доказывает, демонстрирует и поясняет те утверждения, которые высказывает в первом стихе. С другой стороны, этот смысл настолько важен, что для его демонстрации некоторыми историческими фактами можно и поступиться. Взглянув на генеалогию Исуса под таким углом, мы можем обнаружить в тексте Евангелия более глубокий пласт смысла, нежели просто буквально-исторический. Для нас, читающих Писание Нового Завета не просто как исторический документ, но в первую очередь как Благую Весть о спасении, этот более глубокий смысл имеет первостепенное значение. Богословие в числах. Первое, о чем говорит генеалогия, — то, что Исус имеет право именоваться «Сыном Давыдовым» и действительно является Мессией. Генеалогии чрезвычайно важны для иудеев. Иосиф Флавий начинает свою «Автобиографию» с рассказа о своих предках. В книге Ездры говорится о том, что некоторые священники, которые вернулись из Вавилонского плена, были лишены священного сана: они не смогли подтвердить свою принадлежность к священническому роду, предоставив родословные списки [см. Езд. 2: 59–62]. О человеке, по мысли иудеев, многое можно сказать, если знаешь, кем были его предки, а генеалогия наглядно демонстрировала чистоту рода. Так, известно, что рабби Гиллель гордился тем, что его род восходит к Давыду. Царь Ирод Великий, который был наполовину идумей, наполовину иудей, приказал переписать свою генеалогию, т. к. имен его предков не было в официальных списках, что бросало тень на репутацию царского рода. Поэтому, обращаясь к иудеям, евангелист Матфей идет привычным для них путем. Однако истина мессианства Исуса выражается не только при помощи формального перечисления имен, но и при помощи числовой символики. Привлекает внимание число 14, которое Матфей в своей генеалогии повторяет три раза. Создается впечатление, что евангелист намеренно ретуширует исторические факты (например, исключение имен как минимум трех царей), чтобы получить эту цифру. Чем она так важна для автора? Одно из самых распространенных толкований предлагает видеть в этом числе указание на имя царя Давыда. Перед нами т. н. гематрия — прием, который был широко распространен среди иудейских и христианских писателей в древние времена [См., например, Откр. 13: 17–18]. В еврейском языке имя Давыд имеет три согласных, сумма числовых значений которых равна 14 (Д (=4) + В (=6) + Д (=4)). Отсюда мы и имеем: 3 (три буквы имени Давыда) на 14 (сумма числовых значений букв). Таким образом евангелист указывает на то, что сей Исус есть истинный «Сын Давыдов». Эта важная христологическая идея углубляется за счет следующих богословских мотивов. Согласно верованиям древних евреев, личность Мессии — эсхатологическая, равно как и Царство, которое Он должен основать. Его приход — возникновение нового мира, пусть и в рамках истории. Однако прежде чем начнется мир новый, старый должен закончиться, выполнить свое предназначение, исполниться. Мессия, на языке Писания, придет тогда, когда наступит «полнота времени» [см., например, Гал. 4: 4]. Помимо того, что число 14 свидетельствует о мессианском достоинстве Исуса, оно указывает на исполнение в Нем этих эсхатологических мессианских чаяний. Число 14 можно рассматривать как сумму двух 7. Число 7 в библейской традиции считается священным (седьмой день, седьмой год, Енох — седьмой от Адама и т. д.) Это число полноты, целостности, завершенности. В свою очередь, 14 по три раза это 7+7+7+7+7+7. Для того чтобы число, указывающее на полноту, было в свою очередь взято в полноте, необходима еще одна 7. Эта новая (седьмая) 7 и начинается с Исуса. Использование автором первого Евангелия числа 14 можно трактовать как указание на тот факт, что к моменту рождения Исуса «время исполнилось». Евангелист Матфей не первый, у кого мы встречаем подобную идею. Одно из наиболее ярких ее выражений мы находим в мессианском пророчестве Даниила о «семидесяти седминах» (см. Дан. 9: 24–27). Еще одна схожая интерпретация числа 14 встречается у M. Davies [Davies M. Matthew]. По его словам, это образ, который содержит в себе идею возрастания и убывания по аналогии с возрастанием и убыванием луны в ее 28-дневный цикл. Евангелист Матфей, безусловно, знал о лунном календаре и использовал этот образ для указания на определенную закономерность в истории древнего Израиля. Возрастание — от Авраама к Давыду, убывание — от Давыда к плену, возрастание — от плена ко Христу. Отсюда мы и имеем три группы, которые ассоциируются с тремя периодами в истории Израиля: расцвет — кульминация — закат. Цикл исполнен. После заката по логике нужен новый расцвет. Начинается новый день. Этот новый день и есть день прихода Мессии. По сути, перед нами та же идея исполнения времени, о которой мы сказали выше. Итак, как бы ни отличались друг от друга мнения экзегетов, они сходятся в том, что 14 на 3 не просто случайное число, которое следует понимать только в его исторической и нумерической буквальности. Это некий код, который вскрывает динамику движения истории и действие Промысла Божия в ней. Сама история Израиля в лице его царственных представителей свидетельствует о том, что Исус есть подлинный «Сын Давыдов», Мессия, а время пришествия Исуса — это и есть момент «исполнения времен» и начала нового мира, Царства Мессии.