?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Автор: Павел Крючков

Псалтырь. Перевод с церковнославянского, вступление, словарик Алексея Смирнова. Обнинск, «Виноградная лоза», 2016, 320 стр., 100 экз. Когда писатель и переводчик Алексей Евгеньевич Смирнов подарил мне свой аутентичный  перевод Псалтыри, я сразу вспомнил начало своего воцерковления. Вспомнил, как я пытался читать псалмы, вооружившись специальным словарем, как трудно было мне найти — в самом себе — равновесие между благоговением и моим не лёгким восприятием непривычного текста… «Гласом моим ко Господу воззвал, гласом моим к Богу, и внят Им. В день скорби моей Бога взыскал, ночью про­стер руки пред Ним и не был обманут. Но от­вергла утешения душа моя. Поминал Бога и радовался, а в размышлениях малодушествовал дух мой. При смене стражи не смыкал я очи мои: был в смятении и молчал. Помыслил я о первых днях, лета вечные помя­нул и поучался. Ночью сердцем моим размышлял и силился по­знать дух мой. Неужто вовеки отринет нас Господь и переста­нет благоволить нам? Или вконец милость Свою отсечет, умолкнет глагол Его, звучавший из рода в род? Неужто забудет о щедрости Своей Бог? Или удержит во гневе Своем щедроты Свои? И рек я: «Ныне начал разуметь: все меняет дес­ница Всевышнего…» Это начало перевода 76-го Псалма. Само слово «псалтырь» — греческое, оно взято от музыкального щипкового инструмента, с игрою на котором и соединялось пение псалмов при древнейшем богослужении. Судя по указаниям к псалмам (и к тому, начало которого мы слушали), помимо Давида, Моисея и Соломона их складывали и другие авторы, но традиция такова, что книгу мы называем Псалтирью царя Давыда. Итак, мы слышали, и вот ещё раз — Господи, благослови! — самое-самое начало 76-го псалма на уже привычном и дорогом нам церковнославянском языке: Глáсомъ мо­и́мъ кó Господу воз­звáхъ, глáсомъ мо­и́мъ къ Бóгу, и вня́тъ ми́. Въ дéнь печáли мо­ея́ Бóга взыскáхъ рукáма мо­и́ма, нóщiю предъ ни́мъ, и не прельщéнъ бы́хъ. А слышали мы, напомню: Гласом моим ко Господу воззвал, гласом моим к Богу, и внят Им. В день скорби моей Бога взыскал, ночью про­стер руки пред Ним и не был обманут… Замечу, что Смирнов уже работал подобным образом, переводя несколько лет тому назад «Слово о полку Игореве». Не на секунду не упуская понимания Псалтыри как сакрального текста (Алексей Евгеньевич православный христианин) он не мог не думать о псалмах, как и о великом памятнике древнееврейской поэзии. Алексей Евгеньевич Смирнов, дерзнувший сделать свой перевод Псалтыри, священного текста, входящего в состав Ветхого Завета, не предназначал свою работу для Церкви. Церковная служба, как он считает, должна вестись так же, как она и ведётся: на церковнославянском языке. А перевод сделан для тех, кто будет читать псалмы царя Давида самостоятельно, стараясь глубже понять их смысл и ощутить суровую красоту Псалтыри как памятника древнееврейской поэзии. Вот для таких читателей Алексей Смирнов и сделал свой перевод с церковнославянского аутентичным, то есть стремящимся к подлинности, исходящим из первоисточника не только в смысле, но и в звучании текста, в его звукописи. В книге «Псалтырь», выпущенной обнинским издательством «Виноградная Лоза» в 2016-м году помещено предисловие переводчика: «Будучи ясным по смыслу сегодняшнему читателю, аутентич­ный перевод позволяет услышать музыку подлинни­ка, что крайне важно, поскольку в поэзии, как искус­стве музыкальном, первородный смысл равнозначен первородному звуку. Это достигается сохранением при переводе всей древней лексики, присутствующей в современной речи, или такими более поздними ее заменами, которые уже понятны, но еще несут на себе аромат старины. Значит, наша задача не переложить древний текст привычным словарем сегодняшне­го дня, а наоборот, насколько позволено, вернуться к его первоначальному звучанию, в данном случае — церковнославянскому, но без ущерба для понимания. Эта задача будет выполнена, если русский текст Псалтыри окажется лексически ясен современному читате­лю, а прозвучит как древний…» Мне остаётся благодарно поклониться работе поэта и переводчика Алексея Смирнова и немного пожалеть о самом себе — молодом человеке четвертьвековой давности, — когда я только-только начинал переступать порог храма, и когда этой бережной книги у меня не было. Помимо Псалтыри, которую он с любовью и тщанием перевёл с церковнославянского на современный русский язык, в том же 2016 году издан роман в новеллах «Виолончель за бумажной стеной», повествующий о детстве автора и сборник поэзии «Избранное». Такие разные книги… Ну что, казалось бы, может быть общего между героем «Виолончели», московским мальчишкой 50-х ‒ начала 60-х годов XX века, и древним автором Псалтыри — величественным псалмопевцем царём Давидом, который сказал за тысячу лет до Христа: «Я воззвал, и Ты услышал меня, Боже; преклони ухо Твоё ко мне и услышь глаголы мои»… А что можно почувствовать в другой книге Алексея Смирнова — в его романе о детстве «Виолончель за бумажной стеной»? Да то же самое стремление к подлинности, к верности первоисточнику. А первоисточник в этой книге — детство и отрочество автора — послевоенного мальчишки из московского переулка. Его семья, друзья, соседи по коммуналке и вообще по жизни, события и чувства, переживания и ощущения. И что бы ни происходило на страницах книги — то ли кофейник закипает, то ли электричка к платформе подходит, то ли продавец в магазине ткань отмеряет, то ли просто вещь вынимают из обёрточной бумаги — для всего находятся такие точные слова, что происходит чудо: описание жизни становится самой жизнью, воспоминание — реальностью, а память сердца автора — душевным опытом читателя. То есть, если сказать коротко, происходит доступное только искусству воскрешение прошедшей жизни. И очень важно, что этот роман о скудном послевоенном детстве — прежде всего, роман о счастье. Все новеллы, его составляющие, — о каких бы событиях и о каком бы возрасте автора в них ни говорилось, — это новеллы о «животворящей неисчерпаемости счастья». Вот маленький мальчик на даче ранним утром воображает себя паровозиком и «едет» по дому: сначала до станции «Терраса», потом до станции «Крыльцо», а потом — в сад: «в мир дышащий, переливающийся, гомонящий, переполняющий тебя великой и вольной радостью жизни». И этот апофеоз радости автор завершает фразой: «Всякое дыхание да славит Господа!» А ведь это — из Псалтыри. Это когда-то, невероятно давно, светло и радостно воскликнул царь Давыд! И оказалось, что всё едино в мире. И несмотря ни на что, сквозь бездну времени и страданий, тонкая, сотканная из трепещущего света ниточка радости может соединить великую душу древнего псалмопевца и сердце пока ещё и не знающего о царе Давыде послевоенного мальчишки. Вот так удивительно сблизились две совершенно разные, но вышедшие в один год книги Алексея Смирнова. А есть ещё и третья их «сестра», в этом же, 2016-м, году изданная: книга под названием «Избранное», куда вошли написанные за многие годы поэтические произведения — стихотворения, песни, поэмы, переводы. Это многоликая книга: она включает и лирические стихи, и трагический афганский реквием «Дашти Марго», и шуточные стихотворения, и аутентичный перевод «Слова о полку Игореве». Об этой книге можно и нужно сказать много интересного и важного, но, как говорил Козьма Прутков, — а его жизнеописанию  посвящена одна из предыдущих книг Алексея Смирнова — «нельзя объять необъятное», хотя московскому поэту и прозаику, историку и литературоведу принадлежит книга «Иван Цветаев. История жизни». Иван Владимирович Цветаев… 31-го мая 1912 года он стоял, под взглядами множества глаз, среди величественной колоннады прекрасного здания — выпестованного и выстраданного им Музея изящных искусств, который в этот день торжественно открывался в Москве. Невысокий, сутуловатый, пожилой московский профессор, совсем не героический даже в парадном мундире, стоял он, как написала его дочь, Марина Цветаева, «один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела. Это было видение совершенного покоя». Он выполнил своё предназначение. Он создал один из крупнейших в Европе и единственный в России музей, где были собраны образцы величавой красоты… Ивану Цветаеву, как и большинству людей, не было заранее известно его предназначение. Но почему-то он, сын священника из села Талицы близ Иваново-Вознесенска, среди впечатлений нелёгкого своего детства сберёг в памяти контур античной вазы на бело-голубом изразце в комнате родительского дома. В его детстве, в начале 50-х годов XIX века, во всей округе не было ни одной школы, зато было великое множество кабаков. И кто знает, может быть, та античная ваза на изразце была весточкой, тихим намёком судьбы на то, что Ваня Цветаев будет служить своей родине авторитетом знаний и поиском красоты. Иван Владимирович стал профессором Московского университета. Но путь к этому был долгим: в детстве — через печально известную жестокими нравами бурсу, потом через семинарию и наконец — через историко-филологический факультет Петербургского университета. Он приобрёл европейскую известность как учёный-филолог, а потом стал одним из лучших в России знатоков истории искусств. В его жизни были и захватывающе-интересные научные экспедиции в горах Италии, и путешествие по земле Греции, и постоянная скрупулёзная работа с источниками, и хозяйственные заботы, связанные с научной деятельностью. Была любовь к прекрасной женщине, полнота семейного счастья — и жизненная катастрофа, вызванная её внезапной смертью. И второй брак — попытка наладить пошатнувшуюся жизнь, и опять смерть жены — после тяжёлой болезни. И были дети – сын и три дочери, одну из которых знает теперь весь мир. В канун двадцатого века, в последнее десятилетие века девятнадцатого, Иван Владимирович Цветаев загорелся идеей создать в Москве большой общедоступный Музей античного искусства, который получил название Музей изящных искусств. Желание было велико, но, как всегда, вопрос упёрся в деньги, которых у профессора Цветаева не было. Он писал со свойственным ему юмором: «Чтобы валялись по земле раскрытые кошельки с деньгами, этого я до сих пор в Белокаменной не встречал». Цветаев уговаривал, убеждал, находил подходы к разным людям. Иногда получал средства для музея, иногда — отказ, вежливый или грубый. К примеру, министр финансов ответил ему фразой, которая и нам до боли знакома: «Народу нужны хлеб да лапти, а не ваши музеи». На финансах трудности не заканчивались, было множество и других проблем и забот. Но Цветаеву всё удалось. Как? От возникновения идеи музея до завершения всех работ прошло около двадцати лет. И вот — 31 мая 1912 года. Открытие. Великолепное здание с богатейшей коллекцией распахнуло двери. Цветаев счастлив. Но силы его подорваны, сердцу трудно. Через год, 30 августа 1913 года, в возрасте 66 лет он умер. А его Музей, который теперь называется Музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, прошёл весь тяжелейший XX век и вступил в век XXI. Он во многом изменился, но в самом главном остался верен идее своего создателя: побеждать неустройство мира красотой, просветлять человеческие души гармонией. Алексей Смирнов пишет: «Внешние обстоятельства цветаевской судьбы, однако, не располагали к излишней изнеженности. Рано лишившись матери, Иван Владимирович прошел через бедное детство и юность, через суровый бурсацкий правёж, через мутное мелководье постоянной нужды, прежде чем выбрался на большую воду — стал почетным профессором Болонского и заслуженным профессором Московского университетов. Но все эти испытания не огрубили его душу, а преисполнили состраданием и вместе с соприродной Цветаеву страстью к науке, к познанию, вместе с творческой самоотдачей выковали его дух. Он не обладал, пожалуй, ни одной из семи записных добродетелей образцового средневекового рыцаря…» Вышедшая из печати аккурат к столетию великого просветителя, создателя Музея изящных искусств на Волхонке, эта необыкновенная книга оказалась самой первой его биографией. Будучи сугубо документальной, она прочиталась мною как художественная, да ведь и биограф — писатель, художник то есть. Иные страницы — личные перипетии, открытие музея и встречи с Государем, борения с препятствиями (внешними и внутренними) — постигаешь, волнуясь так, словно бы главный герой был еще жив или по крайней мере покинул сей мир совсем недавно. Все отрывки из последней, девятой главы, которая называется «Я совершил всё, что мог…». И почти вся она — о цветаевском рыцарстве, действительно, далеком от средневекового образца: ни верховой езды, ни фехтования, ни охоты или сочинений-декламаций для дамы сердца… Но самая суть этого понятия, десятилетиями была и непрерывно в нём возрастала — самоотверженность и благородство, мужественное заступничество и радение об общем деле. Откуда такое берётся в человеке и чем это, так сказать оплачивается? «Его славянская природа внесла свою нежность в западную суровость, привитую ему образованием, в свою очередь придавшую Ивану Владимировичу внутреннюю силу самодисциплиной, обязательностью, чрезвычайной работоспособностью, точностью этических оценок. Он был мягким в общении, в быту и твердым в принципах. Конечно, не только он создавал Музей, но и Музей создавал его: такое число препятствий пришлось превозмочь основателю, что дух его закалился в этом непрерывном преодолении. Дух закалился, а сердце надорвалось… Конечно, и его гениальная дочь своим отчеством, фамилией, сохраненной ею после замужества как литературный псевдоним, напоминала миру об отце. И если когда-то ее узнавали по нему, то потом его стали узнавать по ней. Между тем гениальность и рыцарство — разные воплощения духа, и одно не сводимо к другому». Иван Цветаев не был профессиональным администратором, финансистом и архитектором. Он был, как пишет Смирнов, «зодчим человеческих отношений — архитектором невидимых душевных взаимосвязей, партнерств, симпатий, дружб»: «Что позволило Цветаеву организовать на общее дело множество разнохарактерных, незнакомых друг с другом людей, воодушевить их одной целью, одним стремлением и сплотить на многие годы? Он оказался зодчим человеческих отношений — архитектором невидимых душевных взаимосвязей, партнёрств, симпатий, дружб. Своей собственной преданностью делу, доходившей до самопожертвования, он подавал пример другим, а своей скромностью, деликатностью, юмором, душевной тонкостью создавал атмосферу доброжелательства и уверенности в успехе предприятия». Как же хотелось бы мне, подобно ему, оглянувшись когда-нибудь на пройденный путь, смиренно и дерзновенно спросить самого себя: удалось ли то, к чему нас неустанно зовёт нас Господь — случилось ли воплотиться? И дать ответ. Ему в этом однажды помогла поэзия, стихи Баратынского «На смерть Гёте». «Один из учеников Цветаева вспоминал, что в 1913 году в совсем маленькой компании друзей “шепотком, немножко стесняясь”, Иван Владимирович стал читать это стихотворение вслух и в самом начале, когда дошел до строк: Почил безмятежно, зане совершил / В пределе земном все земное! — вдруг остановился и сказал: “А знаете, я сейчас переживаю это про самого себя. Я совершил все, что мог”». B конце этой баллады, размышляя о горнем, загробном мире, — приходящем на смену дольному, — поэт пророчит своему герою (и словно Ивану Цветаеву вослед за ним) так: «К предвеченому легкой душой возлетит, и в небе земное его не смутит».