?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Автор: Митрополит Вениамин (Федченков)

Но наряду с этим [радость, утешение, избавление от скорби], иному может показаться странным, как в тех же молитвах по Причащении говорится о переживаниях, будто совсем противоположных, — печальных: о слезах, о сокрушении, о страхе. Например: «Содетелю мой... всего мя спригвозди страху Твоему» (молитва 3-я, Симеона Метафраста). Или: «Милостиваго Бога любоблагоутробная (горячо, сердечно любящая) Мати, помилуй мя, и даждь ми умиление, и сокрушение в сердце моем, и смирение в мыслех моих... и подаждь ми слезы покаяния и исповедания» (молитва 5-я, ко Пресвятой Богородице). Как может сочетаться такое слезное, сокрушенное состояние не только с радостью, но и с миром? Ответ простой, и для понимающего жизнь духовную давно известный, и теперь всякому живущему такими настроениями понятный. Дело в том, что есть разные слезы и разное сокрушение: есть и сладкие слезы, и утешающее сокрушение. Про отца Иоанна Кронштадтского пишется: «Батюшка всегда приобщался очень долго, со слезами…» Но тотчас же при­бавляется нечто совершенно необычайное: «Радостный, счастливый, он, складывая ладоши рук своих, незаметно побивал ими в своих быстрых и нервных движениях и всегда оканчивал службу свою торжествующим". Слезы, ладоши и торжество — все вместе... Значит, возможно сочетание таких настроений. И про многих молитвенников приходилось читать, что они причащались со слезами. Между прочим, про одного недавно скончавшегося подвижника — епископа Сербского (Мелентия) — в отрывке из его дневника пришлось прочитать: «Горе мне: ныне я служил Литургию без слез». И святой Симеон Новый Богослов перед Причащением говорит: «Воздыхание слышиши: не таится Тебе... ниже капля слезная, ниже капли часть некая». А если при­частник так настроен пред Причастием, то очень легко ему плакать и после него, даже смешивая слезы с радостью. Слезы бывают и очень радостные: кто не знает слез от радостных встреч? Или кому неизвестны слезы благодарности за спасение?! И после Причащения слезы всегда сладостны. Даже скажу более: они нередко — гораздо слаще, чем поверхностная радость. Это известно по опыту. Вера вообще «трогает» душу. И истинное, живое молитвенное общение с Богом почти всегда «умиляет» сердце молящегося. Святой Ефрем Сирин непрестанно плакал, но он от этого получал такую радующую благодать, что душа его уже не могла выносить, и он просил Господа: «Укроти (останови) ми волны благодати Твоея». Есть, следовательно, слезы счастливые! А в Причастии это богообщение достигает вершины своей: и потому блаженным слезам несравненно легче зародиться и политься. Иногда человек не может без волнения и слез даже произнести самых слов: Бог, Отец, Сын и Святой Дух, Христос, Богородица и так далее. А здесь тесное общение с Богом! Здесь — явление Воскресшего! Здесь — Пятидесятница! И жи­вая вера здесь достигает такой высоты, как никогда... И никакие другие службы не могут сравняться с Литургией ни по глубине, ни по напряжению, ни особенно по живому богообщению, по явлению Бога нашей душе. Вот первая причина слез: обрадование сердца Самим Господом Христом в Его Причащении нас.
Но есть и иные слезы — покаянные, сокрушенные. И это можно переживать и переживается. Никогда человек не видит себя таким недостойным, не зрит так ясно своего растления, как именно перед или после Причащения: «От скверных устен, от мерзскаго сердца, от нечистаго языка, от души осквернены, приими моление, Христе мой, и не презри» моего «безстудия» (бесстыдства). Не «возгнушайся» меня, «Слове... да пребудеши ... со мною треокаянным», — говорится в молитве святого Симеона. Какие страшные слова! Какое покаяние!.. А ведь это говорит пред Причащением великий святой о себе, Симеон Богослов... Что же нам?! И когда человек причастится, то как не пойти еще большим слезам, что он, «треокаянный», удостоен такого общения?! И тогда это будут слезы благодарности от недостойного, но удостоенного незаслуженной милости. И то «разрешение», о коем я говорил в самом начале, найдет себе исход не только в свободном вздохе, но и в облегчающих душу слезах. Так накопленное горе иногда разражается «разрешающими» рыданиями. И если человек в горе «закаменел», то это плохо; но когда он наконец заплакал или зарыдал, то отчаяние его прорвалось. И ему будет легче. И мы знаем такие слезы при Причащении: слезы по милости Божией. Таким образом, и слезы радости и слезы благодарности есть в сущности выражение все же радости. Но не о них лишь говорится в молитвах, а о сокрушительных, о покаянных слезах, соединенных и со страхом Божиим. И действительно, они бывают… Много раз приходилось переживать, как после Причащения обостряется до высшей степени зрение своей греховности, своего растления, своего несовершенства. Не буду даже объяснять, как и почему. Но это бывало не раз. Видишь себя таким, каков ты есть на самом деле. И тогда невозможно не плакать о своем убожестве. Да, ты сподоблен милости. Но именно милости, а милость дается заслуживающим наказания. И потому чем более милость, тем сильнее сознается твоя виновность. Свет сильнее подчеркивает тьму. И Святое Причащение как бы осветит бездну души твоей. Был такой случай. К оптинскому старцу Амвросию не раз приходила одна женщина, его духовная дочь. И однажды она заявила ему, что чем дольше живет, тем все хуже становится: стала видеть в себе столько и таких грехов, сколько и каких она не замечала раньше. А он ей велел стать у окна и посмотреть на луч солнечный: «Видишь, сколько там носится пыли? Это ее осветило солнце. А не будь луча, казалось бы, что в комнате будто воздух совсем чистый. Так и в душе твоей: все это было и раньше, да только ты не видела, а теперь благодать Божия осветила ее, и ты узрела себя. Не смущайся, а Бога благодари за это. Начало спасения — увидеть свою нищету духовную, как и Господь сказал в первой заповеди блаженства: блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное (Мф. 5, 3)». В подобном состоянии могут быть слезы смиренного сокрушения или покаянные. Но и об этих слезах не должно думать, что они доставляют муку. Покаяние вообще есть состояние более отрадное, чем болезненное. Покаяние есть радостное страдание. Есть так и называющийся «радостотворный плач». В покаянии больше отрадного, чем прискорбного. Больше — самое страдание доставляет духовную радость. Это по опыту все мы знаем: вспомнить, например, сладкие облегчающие слезы при исповедях или без них, но когда бывает сокрушенное сознание своей греховности и вопль о помиловании, и тогда слезы облегчают и радуют. Поэтому они называются умилительными слезами, от слова умиление, корень которого — мило, милость... А умиление, по определению преподобного Иоанна Лествичника, есть именно скорбь, растворенная радостью (Слово 7, гл. 49). Эти слезы умиления или радостного сокрушения и бывают иногда после Причащения. И они настолько желательны и полезны, и отрадны, что Церковь, как мы видели, даже молится о них. И если они бывают, то должно их почитать особою милостью, даром Божиим... Из своего недостойного опыта знаю, что иногда бывало такое поразительно ясное видение своей греховности после Причащения, а потом и сокрушение, какого не переживал даже и на исповеди, и тогда слезы неудержимо катились из очей, омывая, очищая и освящая ее [душу]. Но тогда эти слезы были не мучительными, а облегчительными. Подобным образом иногда бывали они и на исповеди... И если человек совершает Литургию искренно и покаянно, а с другой стороны, зрит Божию милость к роду человеческому и ощущает за нее благодарность Спасителю, то слезам тут не трудно быть. Однако и опять скажу: они не столько плод наших переживаний, сколько действие благодати. Что касается «страха Божия», о коем мы упоминали наряду со слезами, то он является плодом того же сознания своего недостоинства, с одной стороны, и познания величия совершающегося богообщения — с другой; только здесь сожаление доходит до более высших пределов. Но и страх Божий опять не давит причастника, а только собирает душу его. И это понятно: в нашу душу и тело вселился Сам Владыка мира и Господь Славы. И если в Ветхом Завете даже пророк Исаия устрашился Господа и сказал, что он человек грешный, имеющий уста нечистыя (ср.: Ис. 6, 5), то более необходимо иметь подобный страх Божий нам, «треокаянным», по слову святого Симеона Нового Богослова. И не только до Причащения, но и после него. Господу со страхом служат и сами Небесные Силы… И нужно нам жалеть не о том, что такой страх может быть, а, наоборот, о том, что очень многие из нас и подходят и отходят от Святой Чаши безчувственно. Потому Церковь и заповедует просить у Божией милости этого дара. Прежде, когда причащались однажды в год, кажется, этого страха Божия было больше, теперь же, когда христиане стали позволять себе более частое приступление, они иногда начинают относиться к этому равнодушнее. А епископ Феофан Затворник на вопрос о том, часто ли причащаться, дал, между прочим, такое указание, чтобы не было безстрашия и механического отношения к великому Таинству. И опять нужно сказать, что и страх Божий не есть мука, а, наоборот, в нем-то и содержится, так сказать, способ охранения радости и пользы Святого Причащения, или ограда, или сосуд. Страх Божий есть в то же время и контрольный, проверочный, так сказать, прибор для истинной благодатной радости и для мира и слез. Если нет этого собирающего душу чувства страха, то, может быть, у нас и другие чувства не совсем чисты, святы, благодатны — не глубоки, даже отчасти естественны. А благодатные настроения одновременно и радуют, и отрезвляют, и утешают, и созидают. Еще царь Давид сказал: Работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом (Пс. 2, 11). Чтобы приблизить к нашему пониманию этот «радостный трепет», припомним, с какой подготовкою встречали Божию Матерь преподобный Сергий Радонежский и преподобный Серафим Саровский. А их сомолитвенники даже едва жизни не лишились от общения с Нею. Тварное существо слишком еще слабо, чтобы безстрашно и безпоследственно вступать в общение с высшим Божественным миром. Поэтому известны примеры, когда некоторые подвижники отказывались даже годами от Святого Причащения из страха пред недостойным приятием Святых Таин… Теперь становится более понятным, откуда является страх, какое он имеет содержание и к каким благим последствиям приводит он. Между прочим, я отметил выше его охранительное и углубляющее значение. И это нужно принять к самому серьезному вниманию, потому что мы до такой степени легкомысленны, что можем весьма быстро меняться в настроениях, а тогда нам очень легко погубить Дары, только что полученные и ясно даже пережитые. О, как даже очень часто бывает это!.. Пред Причастием мы покаянны и собранны, и смиренны, и сокрушенны, и плачем, и боимся приступать, но причастились — и тотчас же и мирская веселость, и шутки, и легкомыслие, а иногда даже и хуже того... Мы видели выше, как растеряла одна причастница свои дары только благодаря несерьезному времяпрепровождению. И плакала горько, как евангельская женщина, потерявшая царскую драхму (ср.: Лк. 15, 8) — образ Божий, в ней Причастием только что запечатленный!.. О, как нужно быть осторожным. О, как необходим и спасителен охраняющий нас страх Божий! И враг не дремлет: он почти всегда старается окрасть душу по Причастии. И что еще иногда бывает?! Сказать прискорбно и страшно: до Причастия человек старается освободиться от грехов или после исповеди не позволять их себе. Но, увы, по Причащении он снова «разрешает» себе все. Такие примеры известны... Боже, помилуй нас! До какой степени бесстрашия может доходить человек! Как же нужен страх Божий! Иначе самое Причащение обратится в суд и осуждение... Вот еще апостол Павел обличал коринфян за безстрашное приступление к святому Причащению. Тогда бывали «агáпы», вечери любви, то есть общие обеды после Литургии, и кто мог, приносил с собою пищу не только для себя, но и для других, особенно имелись ввиду бедные. Но скоро начались безпорядки: богатые обособлялись, бедным нечего было есть; одни объедались, другие оставались голодны. За это и обличал коринфян апостол. Если кто приступает с таким настроением к Причастию, он, говорит апостол, грешит против Тела и Крови Господних, то есть против Самого Господа. За что Господь и наказывает их: кого болезнями, а кого и преждевременной смертью. И этим апостол хочет вызвать у христиан именно страх Божий в отношении к Святому Таинству (см.: 1 Кор. 11, 27‒34). Благодать Причастия страхом Божиим сама охраняет себя в причастнике, а через это и его. Таково происхождение и место страха Божия в ряду переживаний причастника: он естественен и даже очень нужен в душе его. Но имеет ли он связь с благодатью Божиею, как своим источником? Или только вызывается психологией таинства? То есть опять: происходит ли он от одного ли самого человека или есть и действие Бога, плод благодати? Если да, то как? В молитвах Церковь приучила нас на все доброе смотреть как на дар Божий. И в конце Литургии, в заамвонной молитве, так именно и говорится: «Всякое даяние благо и всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Тебе, Отца Светов». А в послепричастных молитвах самое прошение этого дара страха говорит, что человек ждет его не от себя, а молит у Бога: «Содетелю»!... Ты Сам «всего мя спригвозди страху Твоему». Ясно, что источник его должен быть от благодати, а не от человека. Правда, сознание необходимости, пользы, естественности этого дара, а также и желание его могут исходить и от самого причастника; но получение дается от Бога. И Церковь ставит его в связь с принятием Святых Таин в существо человека: «Пройди во уды моя, во вся составы» и прочее, и «спригвозди мя страху Твоему». Это есть плод Причащения. Как понять его такое происхождение? Свет Христовых Таин осветил ярче греховность нашу, и душа должна затрепетать; но не для того, чтобы отойти от Господа, а чтобы сильнее прильнуть к Нему с мольбой о помиловании, об охране, о том, чтобы Он не ушел из нашей убогой храмины. Здесь сочетаваются странно два противоположных настроения: желание отойти от мучающего страха, и в то же время боязнь лишиться Того, от Кого исходит этот страх. Замечательный пример рассказывается в Евангелии. По слову Спасителя Симон с общниками закинул сети и поймал великое множество рыбы. И апостол пришел в ужас, припал к коленам Иисусовым и воскликнул: Господи уйди от меня, я человек грешный (Лк. 5, 6‒8). Какое сочетание: «Уйди», — говорит, а сам ухватился за колена Его. Господь и устрашил его, но и влечет к Себе. Так и все мы, грешники: с одной стороны, как хотелось бы нам, как Петру — разойтись, ибо тяжело нашей тьме пред Светом («глаза режет»). А с другой стороны, знаем, что без Света — гибель, и самое тепло тянет нас к Себе. Так вот и в Причащении Господь Своею благодатию и устрашает, и привлекает. И самим страхом Он хочет лишь сильнее привязать к Себе души наши, а нам дать бóльшую благодать. Ибо как только в страх придет душа, так она становится любезнее к Богу: ведь страх Божий есть напряженное смирение, а смирение любит Господь. И тотчас же Он отвечает милостью. Так именно было и с Симоном. После просьбы уйти от него, грешника, Христос Спаситель говорит: не бойся; отныне будешь ловить человеков (Лк. 5, 10). Так страх привел к Слову и бесстрашию: не бойся. Симон убоялся, и потому сподобился услышать: не бойся... И даже большего. Так и во Святом Причащении: нужен страх Божий, чтобы не было страшно. То есть, если человек приступает или ведет себя бесстрашно, тогда ему грозит страшное последствие: суд, осуждение, болезни, смерть, даже хуже: впадение в грехи или и во власть сатаны, как то было и с Иудою. И, наоборот, страх наш освободит от грозного «ярого» ока Божия и приведет к милости и ободряющему гласу Его: «Не бойся». Так сама благодать Божия, как мать, учит всех чад, чтобы им же было лучше, а она могла бы даровать больше и дарованное сохранить. И воистину, если будет в нашей душе страх Божий, будет и радость, и мир, и свобода духа, и собранность, и углубление... Благодать приумножится. Но, кроме всего этого, страх Божий имеет особенное значение при дальнейших нравственных действиях благодати как их корень, охранитель, усиливатель. Под «нравственными» плодами мы разумеем те добродетели, как принято говорить, к каким ведет вселение в нас Господа и устранение тех немощей, о чем «ходатайствует» само причастие. На это в молитвах после причастия обращено самое большое (по количеству) внимание, что очень легко заметить. Так, в самой первой молитве по причащении у святого Иоанна Златоуста читаем после благодарения: «Исправи наш путь, утверди ны во страсе Твоем вся (всех), соблюди наш живот, утверди наша стопы…» Я долгое, долгое время не понимал, почему именно избраны Златоустом эти прошения о поведении, добродетелях, или вообще о жизни? И мне они казались даже точно бесцветными. У святого Василия Великого прошения более конкретны, определенны и будто бы нужнее. Но потом понял: Златоуст, как известно, сокращал по возможности молитвы, более продолжительные и подробные у Василия Великого. Сократил он и здесь; для этого он свел к общим, основный прошениям; именно: просит вообще исправить (следовательно, неправый, плохой) наш «путь духовный», вообще сохранить нашу жизнь (и телесную даже) и утвердить в добром поведении («стопы» — знак хождения, поступков). А из частных добродетелей упоминает лишь об одной: о страхе Божием, прося его утвердить. Почему? — Понятно. Страх Божий — начало премудрости (Пс. 110, 10); страх Божий — «корень благих» (молитва Златоуста), он — охрана всего доброго. И потому об этой первоначальной добродетели и упомянул Златоуст… Он знал, как мудрый проповедник и педагог, что если будет страх Божий, то будет и все остальное; если есть «корень», то вырастет и дерево. Так и в другой благодарственной молитве («Да исполнятся уста…») говорится вообще о святости и правде: «Соблюди нас во Твоей Святыне» (то есть прежде всего — по приобщении Святых Тайн), в Святых Тайнах «поучатися правде Твоей». Но уже у святого Василия Великого — подробнее. После общего указания, что Тайны даны нам «во благодеяние и освящение», говорится об отдельных добродетелях: «Сам, Владыко всех, даждь быти нам (в нас) причастию Святаго Тела и Крове Христа Твоего — в веру непостыдну, в любовь нелицемерну, в преумножение премудрости» и вообще «в снабдение (в подкрепление при исполнении) заповедей Твоих». У святого Григория Двоеслова говорится вообще о сохранении «под кровом крилу» Божиих, то есть о благодатном сохранении и руководстве; в частности же упоминается лишь, чтобы и впредь, «до последнего издыхания», могли мы причащаться «в просвещение души и тела». Но это можно понимать в смысле общего спасения, святости, благодатной) «просветления», Божественного Света, или освящения. В молитвах после причащения указывается целый ряд благодетельных последствий: вера, любовь, премудрость (1–я молитва); попаление «всех прегрешений», «освящение помышлений», охранение «от всякаго дела и слова душетленнаго», духовное благолепие («украси мя, удобри»), и вообще «покажи мя Твое селение Единаго Духа и не ктому (более не) селение греха» (3–я молитва). Или: да «не ктому себе (для себя, грешного) живу, но Тебе, нашему Владыке и Благодетелю» (1–я молитва). В молитвах же пред причащением подробнее говорится о спасающем действии его от грехов и страстей: «Да будет ми угль… во облегчение многих моих согрешений, в соблюдение от всякаго диавольскаго действа, во отгнание и возбранение злаго моего и лукаваго обычая, во умерщвление страстей» (2–я молитва Златоуста), в «образ покаяния» (3–я молитва Симеона Метафраста) и вообще «в стену и помощь» (4–я молитва Дамаскина). В других молитвах говорится подробнее о добродетелях: «во исправление жития и утверждение (в добре то есть), в возращение добродетели и совершенства; в исполнение заповедей… в напутие живота вечнаго» (5–я молитва Василия Великого). Но больше всего во многих молитвах говорится об оставлении грехов: «Боже, ослаби, остави, прости ми прегрешения моя, елика Ти согреших, аще словом, аще делом» и т. д. (7–я молитва Златоуста; его же 9–я и другие). В каноне к причащению тоже часто дается мысль, что причащение даруется во «очищение оскверненной души» (песнь 5) в «устранение от страстей» (песнь 6), и вообще в «бесстрастие» (песнь 7). И постоянно приводятся соответствующие примеры: мытаря, разбойника, Симона фарисея, блудницы у ног Спасителя, кровоточивой женщины, гонителя Савла. Из всего этого явствует, что Церковь больше всего сосредотачивает свое внимание на нравственном действии Святых Таин: на очищении и прощении грехов и вселении и возрастании добродетелей. Короче, на спасении души, как говорится обычно. Следовательно, так это должно и быть, так это и есть: благодать причастия спасет грешников. И нам теперь нужно бы лишь укрепиться в этой истине на основании наблюдений опыта. Что же он говорит? Мы все причащались, следовательно, это сторона действий Святых Тайн, как самая главная (по крайней мере, количественно), должна быть более явною. Итак, делаются ли лучше люди после Причащения? Вне всякого сомнения! Прежде всего мы, обычно в другое время недобрые, тут делаемся ласковыми, любящими, даже улыбаемся. Обычно самолюбивые, гордые, раздражительные, — становимся кроткими, тихими. Нечистота, — если только она хочет прикоснуться к нам, — вдруг встречает в сердце нашем внутреннее противодействие, возмущение, как бы отталкивается, опаляемая охраняющею благодатью причащения; ум становится яснее. И нередко люди сначала говеют и принимают святое причастие, прежде чем предпринять какое–либо важное решение. Святой Киприан Карфагенский особенно советовал причащаться мученикам пред страданиями, дабы найти силу в Спасителе. Подобным образом рассуждал и преподобный Ефрем Сирин, конечно, по опыту: «Боюсь причащаться, как недостойный; но еще более боюсь остаться без причастия, дабы не погибнуть». Потому установившееся мнение, что будто трешнику невозможно причащаться, есть великое заблуждение, для грешников–то и пришел Господь; для них «во оставление грехов» и дано приобщение; и посему сюда и нужно прибегать, как немощным. Но пред этим нужна искренняя исповедь. В моей жизни был такой случай. Жизнь меня свела с одним пьяницею, который семь лет без перерыва предавался своей страсти. Дочь привела его ко мне на беседу. В первый раз он отделывался шутками и смешками: до такой степени заглохла совесть его. Но к концу беседы все же осознал, что его дело плохо. На другой день он пришел уже трезвым, но с страшным зловонием от своей страсти. Я ему посоветовал немедленно же вечером поисповедаться, а на другой день причаститься Святых Таин. «Что вы, батюшка! — с ужасом ответил он. — Да разве я, такой окаянный грешник, могу, да еще так сразу, приступить ко Господу? Нет, батюшка, я недостоин! Еще бы поговеть вот разве сначала? А то в грех мне будет!» Но я именно спасения от греха–то и искал ему в Самом Господе: «Грех твой пусть на мне будет, а ты причастись, не откладывая же». Он послушался смиренно. Причастился с верою. Пить перестал. Нашел сразу место: был портным. Мы с его дочерью радовались. Но опасались возврата страсти; посоветовали ему отправиться на Валаам пожить с месяц в этой «трезвой» обители (там вина нельзя было достать). Уехал. Через месяц и я там был. Какое дивное было лицо у Владимира (так звали его)! Светлое, кроткое, умилительное, тихое, чистое! Но ему нужно было возвращаться в Петроград, так как за период пьянства он приобрел горловую чахотку. Из больницы он мне писал кроткие письма; страдания свои переносил с полным смирением. И скончался — очищенным. Я иногда, поминая его, прошу молиться за меня, потому что видел, как он из грешников сделался, можно сказать, «святым». А основание этому положено было святым причащением после семилетних падений. Конечно, таких примеров много. Но не нужно искать особенных случаев, когда мы видим на постоянном опыте всех причастников, как они делаются лучше и получают силу бороться с своими немощами. Лишь бы только люди приступали с искренним покаянием. В другом месте я приводил слова преподобного Серафима об этом, напишу их здесь, золотые слова! Духовник Дивеевской обители, отец Василий Садовский, спрашивал совета о монахинях: часто ли им причащаться? И как ему, духовнику, относиться к их немощам? «Приобщаться Святых Христовых Тайн заповедываю им, батюшка, во все четыре поста и двунадесятые праздники. Даже велю и в большие праздничные дни. Чем чаще, тем лучше. Ты, духовный отец их, не возбраняй, сказываю тебе; потому что благодать, даруемая нам приобщением, так велика, что как бы недостоин и как бы грешен ни был человек, но лишь бы в смиренном токмо сознании всегреховности своей приступил к Господу, искупляющему всех нас, то, хотя бы от головы до ног покрыт был язвами грехов, будет очищаться, батюшка, благодатию Христовою; все более и более будет светлеть, совсем просветлеет, и спасется. Вот, батюшка, ты им духовный отец, и все это я тебе говорю, чтобы ты знал». «Как духовного отца сестер обители, — пишет далее отец Садовский, — батюшка назидал меня, приказывая быть всегда сколько возможно снисходительнее на исповеди, за что по временам меня многие укоряли, осуждали, даже гневались на меня, но я строго блюду заповедь его и всю жизнь мою сохраняя». Угодник Божий говорил еще, — продолжает отец Василий: «Помни, ты только свидетель, батюшка, судит же Бог! А чего–чего, каких только страшных грехов, аще и изрещи невозможно, прощал нам Всещедрый Господь и Спаситель наш! Где же нам, человекам, судить человека! Мы лишь свидетели, свидетели, батюшка!» И еще отец Серафим говорил: «Кто приобщается, тот спасен будет, а кто не приобщается — не мню». Один послушник не хотел причащаться, считая себя недостойным даже и после исповеди. «Мне представилось, — записал он сам этот случай, — что по суду Божию за мое недостоинство я буду сожжен огнем или живой поглощен землею, как только приступлю к Чаше». Прозрев это, преподобный Серафим подозвал его в алтаре и сказал: «Если бы мы океан наполнили нашими слезами, то и тогда не могли бы удовлетворить Господа за то, что Он изливает на нас туне, питая нас Пречистою Своею Плотию и Кровию, которые нас омывают, очищают, оживотворяют и воскрешают. Итак, приступи без сомнения и не смущайся; токмо веруй, что это есть Истинное Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа, которая дается во исцеление всех наших грехов». Лучше этих заветов и слов мы не знаем; и посему с благодарением Богу и Его угоднику великому закончим разъяснение нравственных плодов Святого Причащения.